– Успеем. Но чтоб сию крепость взять, надоть и тыл надёжный иметь. Чтоб отступить куда было, – промолвил, недовольно морщась, Станислав Тукиевич. – А сюда дручане не сунутся, побоятся далеко от крепости уходить. Прав воевода Василий.

– Да ты ить, боярин, не раз с половцами в лютой сече рубился! Что ж тебе топерича сих дручан пугаться! Да мы их мигом! – махнул рукой Ольбег.

Готов был, по всему видать, поддержать удальца князь Ярополк, но снова взял слово Василий Бор.

– Половцы – у них крепостей таких нету. Стихия ихняя – чисто поле. А сии, – указал он в сторону Друцка, – вельми добро укрепились, изготовились к осаде. И думаю, в прямую сшибку коли мы пойдём, то токмо люду много потеряем.

– И что ж ты нам предлагаешь, воевода славный и многомудрый? – с явной издёвкой в голосе вопросил его Ольбег. – Стоять у сего городка седьмицами и ждать, когда они сами сдадутся? Тако и цельный год пройдёт, и не добьёмся мы ничего.

Во взгляде Василия Ивор прочитал откровенное презрение.

Ответил Ольбегу воевода так:

– Нет, не то я посоветую здесь. Вот артельщики наши туры возводят. Туры сии надобно будет выкатить и ко вратам подвести. Завяжем бой. А часть нашего воинства с другой, с полуночной стороны от крепости расположим. И… есть ить у нас смола, сера. Стрелы огненные стрельцы пущать почнут. Подожгут стену, башни. Сумятица тогда дручан охватит. Вот тогда мы с туров на заборол перелезем и чрез проломы ворот такожде в город ворвёмся.

Ольбег на сей раз смолчал, зло прикусив губу.

– Василий прав. Тако и надо содеять, – коротко обронил князь Ярополк. – Пошлю к Давиду и Ольговичам. С ими ещё перетолкую.

…Сгустились сумерки. Дружинники собирались вокруг костров, готовили нехитрое кушанье, вели неторопливые беседы. Ивор присел возле одного из костров. Седоусый переяславец, пробуя деревянной ложкой готовящуюся в котелке рыбную похлёбку, рассказывал двоим молодым воинам:

– Места здесь, на Полочанщине, дикие, окрест леса дремучие да топи. Сказывают люди, в лесах сих великаны – асилки встречаются, на путников нападают. Росту асилки под две сажени, и питаются они человечиной. Не приведи Господь такого повстречать. Ещё бают, охотятся они на жёнок, силою их берут. После жёнки рожают от их, но сами при родах гибнут. И вырастает из семени асилкового новый исполин.

– Что ж у их, своих жёнок нету? Почто наших хватают? – недоверчиво выслушав седоусого, спросил один из молодых.

– Есь и свои, да, видать, мало их. Вот и гоняются за нашими бабами. А вообще скажу, други, нехоженых троп в сих местах ох как много! Ещё слыхал я об оборотнях. Находит такой человек во глухом лесу некий особый пень, трижды возле него переворачивается чрез голову и волком оборачивается. Да токмо не простым волком, а огромадным, с шерстью чёрною.

– Говорят, покойный князь Всеслав, отец нынешнего Глеба, оборотнем был, – вставил второй молодой переяславец. – Мне отец рассказывал, как брали наши единожды Полоцк, дак удрал он из града, волком оборотившись. И возле шатров княжеских, на опушке леса, на челядина он набросился и горло ему едва не перегрыз.

– Брехня! – решительно заявил первый отрок. – Не может такого быть!

– Никакая то не брехня! Многие сего волка видели. Князь Святополк Изяславич даже стрелу в его пустил, поранил, да токмо ушёл тот волчина в лес. А после Всеслав матери Святополковой ту стрелу показывал.

– Всё одно не верю тебе, Игнат. Не может человек волком оборотиться!

– Ещё как может! Не ведаешь ты ничего!

– Полно вам! – хмурясь, оборвал споры седоусый. – Давайте-ка лучше ушицы испробуем. Вкусная она получилась. И ты, гонец, – обратился он к Ивору, – с нами трапезу раздели. На-ка вот, держи ложку.

Быстро стемнело, высыпали на небо звёзды, горели во мраке ночи костры. Тишина царила за стенами Друцка, затаились горожане в тревожном ожидании. Шумел в ушах порывистый ветер. Внизу, в овраге, слышался лёгкий плеск воды в речушке. Смежил Ивор веки и погрузился в беспокойный сон. По соседству шумно храпел седоусый переяславец.

Наутро покатились к городским стенам две высокие башни-туры. Через ров, укрываясь щитами от летящих беспрерывным потоком стрел, перебросили вои-ополченцы мостки из крепко связанных между собой верёвками брёвен. К самому валу подступили туры, и вот уже первые ратники в кольчатых и дощатых бронях поспешили на заборол[114] стены.

Вместе с другими бежал вверх, взбираясь по лестнице на крышу туры, и Ивор. Довольно легко перепрыгнул он на заборол, схлестнулся на мечах с каким-то рослым дручанином, отбил его удар, сам ударил с размаху, со всей силы, по вражьему шелому. Противник шатнулся в сторону, упал, Ивор рванулся дальше, со стены сбежал внутрь города, очутился затем посреди широкой площади, обрамлённой невысокими одноярусными строениями, напоминающими амбары и бретьяницы[115]. Сразу несколько наскочили на него, обступили. Не сразу понял отрок, что оказался в этом месте один и что бой продолжается ещё наверху, на стене.

Некий ражий детина, видно, старший, крикнул своим:

– Убейте сего!

«Ну вот и всё, отроче! Не выбраться, не отбиться мне от них!» – подумал Ивор, в отчаянии отражая градом сыпавшиеся на него удары мечей.

Щит, расколовшись надвое, полетел наземь.

– Постойте! – раздался вдруг откуда-то справа, со стороны одного из окружающих площадь строений, звонкий тонкий голос.

Ратник в серебрящейся дощатой броне, невысокий и щуплый на вид, бежал к месту схватки. Лёгкая сабелька посверкивала в деснице, на левой руке висел небольшой круглый щит, обтянутый кожей.

– Войт, не губи сего! – крикнул ратник старшему, и тот тотчас, крикнув:

– Довольно! Хватайте его! – остановил уже занесённые над головой Ивора мечи.

– Брось свой меч и сдавайся! Всё едино, али полон, али погибель! – зло ухмыльнувшись, добавил Войт, обращаясь к Ивору.

Молодой отрок, понимая бесполезность сопротивления, молча отдал ему в руки своё оружие.

Спаситель Ивора стянул с головы шелом с волчьей прилбицей. Рассыпались по плечам золотистые волосы. К изумлению своему, узнал Ивор в воине Людомиру.

– Отведите его в темницу. Пущай посидит под замком покудова! После сечи определим, как с сим ворогом быти! Может, выкуп заплатит! – объявил Войт, хмуря густые лохматые брови.

Двое стражей повели Ивора к полукруглому приземистому строению, находящемуся немного в стороне от площади. Они приказали пленнику снять кольчугу и, когда остался он в одной нижней суконной рубахе, грубо толкнули через порог. Скрипнула тяжёлая дубовая дверь, лязгнул замок, и оказался Ивор во мраке в сыром утлом помещении без окон. В углу, в груде сена, прошуршала мышь. Ещё не осознавший до конца, что же произошло и как ему теперь быть, опустился отрок на холодный земляной пол.

Заскрипел вновь замок, дверь отворилась. Явилась внезапно Людомира, всё в тех же доспехах, без шелома.

– Как ты тут?! Спасла меня от погибели! Зарубили б енти! Вон их сколько было! – промолвил Ивор, выдавив из себя некое подобие улыбки.

Девица приложила палец к устам.

–Молчи!– прошептала она.– Не должна я тут быть! Ты меня спас тогда от полона, от поругания. Топерича и я… от смерти лютой тебя охранила! В расчёте мы отныне. Но ежели вдругорядь[116] попадёшься мне, то пощады более не жди. Дружинник Мономахов! – Лицо Людомиры исказила злость. – Как же я таких, как ты, ненавижу! Отца убили, мать убили, брата убили! Капища наши родовые сожгли, дома разграбили! Отомщу, отомщу непременно! Но на тебя зла не держу я, отрок. И благодарной быть умею. Ты сиди покуда тихо. Потом решу, что с тобой делать. Слышишь, сеча на стенах идёт. Боюсь, побьют наших! Ну, пора мне!

Людомира поспешно скрылась за дверью. Опять лязгнул замок, опять мрак окутал Ивора. Вслушивался пленник в звуки, доносящиеся со стороны стены, но вскоре всё стихло.