Старшая, Ингеборг, говорят, уже высватана за датского принца Кнуда Лаварда, а младшая… Агафья. По слухам, любимица князя Мстислава. Что, если?.. А коли откажут?.. Позор на всю Русь. Молвят, куда тебе, отродье крамольника недобитого! Взял бы в жёны какую половчанку али торчинку немытую. Ну, в худшем случае – дочку боярина служивого. А ты… Соколом воспарить восхотел, а сам… осоед[54] с крылом подбитым!

Агафья, Агафья!.. А если рискнуть? И не к Мстиславу посылать в Новый город, а к самому Мономаху прийти, сыскать повод. Сказать, мол, обручиться бы нам, а там подожду, покуда невеста подрастёт. Чад рожать будет, и помирим мы с нею тогда два рода враждебных, два ствола, от единого корня растущие, от князя Ярослава Премудрого[55], от Владимира Крестителя[56].

Мономах может и отказать. Не прямо так, исподволь. Мол, мала внука моя, в куклы ей играть ещё, а ты… Толстый, волόс на голове мало, и летами чуть ли не в отцы ей годишься. И что тогда… Рать начинать за обиду свою, яко Владимир Креститель, когда от ворот поворот получил от гордой Рогнеды?[57] Но у Владимира был Новгород Великий, были рати варяжские, а у тебя кто? Битые половчины, трусливый дядька Давид… Или всё-таки решиться?..

Молодой князь промаялся почти всю ночь и заснул только под утро. Вскоре пришлось ему просыпаться и вставать, наряжать сторожу обоза. Челядинцы наскоро сворачивали и укладывали в возы походные вежи, в коих ночевали отроки.

Спустя недолгое время продолжили ратники путь по льду замёрзшей Десны.

В ту ночь не одни Ольговичи вели долгий разговор. Было о чём потолковать и Василию Бору с юным Ивором.

Расположились воевода с отроком в небольшой веже на кошмах. Кожухов не снимали, было довольно-таки холодно, хоть и щедро обогревалось внутреннее пространство вежи дровами, а стенки войлочные были изнутри обшиты шкурами.

Людомиру поместили в маленьком походном возке рядом с вежей. Покой недавней полонянки охраняли двое гридней[58]– киевлян. Василий строго-настрого приказал им не смыкать очей. Мучили опытного воеводу подозрения. Ими и решил он поделиться с Ивором.

…Глядя в юное лицо отрока, воевода спросил:

– Как думаешь с ентой девкой быть? Натешишься и отпустишь? Али в холопки её?

– Да ты что, воевода?! – Молодой отрок сразу встрепенулся, в глазах его сверкнуло недоумение. – Что ж я её, сильничать буду? И потом… Какая она холопка? Свободная она!

– Стало быть, отпустишь?

– Ну, вопрошу. Захощет с нами… со мною остаться, пущай. Но силою брать не стану и в холопки не обращу, коли не захощет.

– Да ты, погляжу я, влюбился в сию девицу, что ли? Ох, молодо-зелено! – Василий Бор беззлобно рассмеялся. – Вот что тебе скажу, отроче. Девка сия Людомира, конечно, пригожая, красовитая, но из простых она вроде. А стало быть, тебе не ровня. Полюбоваться с ею – енто одно, а всерьёз чтоб… Нет, Дмитрич! Да и она то разумеет. Вишь, как сразу отгородилась… Баит, отпусти меня с миром, к своим я уйду.

Лицо Ивора насупилось, он вздохнул и погрустнел, затем вдруг резко вскинул голову и промолвил:

– А вот не пущу я её никуда! Пропадёт в лесах ентих! Али сызнова к татям каким в полон угодит! Моя она! Люба мне! Захочу – и женюсь! А что?!

– Ты яко младень мыслишь! – довольно резко перебил его воевода. – Мало красивых, что ли, окрест? И покраше есть, и поумнее, чай, и познатнее! Ты вот в Киеве подольше побывай. Там что ни баба, то и цветок! А ты всё: люба да люба! Сказал уже. И потом, что отец твой, мать подумают? Уже, верно, сыскали тебе невесту какую добрую, покуда мы зиму в Залесье пропадали. Да и… – Воевода прикусил уста, помолчал немного и добавил: – Говорить тебе сперва не хотел, но… подозрительна сия девица…

– Чем же? – В голосе Ивора звучали нотки вызова.

– На длани её погляди. У тех, кои полы в горницах моют да бельё в реке полощут, руки грубые, а у сей – нежные. На что угодно поспорю – ни единого разу она тряпку с веником в дланях не держала. Вот приедем в Дебрянск, тотчас сыск учиню, велю прознать, что это за чудо к нам попало. И кольчужка сия короткая. Вроде как ей бы в самую пору. Может, оно и не так, ясное дело, да токмо… Сомненья меня, отроче, гложут. Не доверяй девке сей, что б она тебе ни болтала.

Ивор ничего не ответил. Смотрел он на пламя очага, думал, что в самом деле воевода во многом прав. Молод довольно ещё Василий Бор, всего годов тридцать пять ему, а многое на своём веку уже повидал: и на половцев хаживал, и в Херсонес[59], и даже в Царьград ездил, и в далёкой стране обезов[60] бывал. Поносило дружинника по белу свету, и просто так болтать он не станет. Василию Бору Ивор доверял всецело, а вот Людомира, воистину, стала казаться ему после слов воеводы странной. Хоть и очарован был парень красотой сей девицы, хоть и защитил её от Глеба Ольговича, но головы не терял. Знал: с людьми надо быть осторожным. Этому учила его мать, о том всегда говорил отец, это и сам отрок постиг, уже будучи в княжеской дружине.

И всё-таки Людомире хотелось верить. Вспоминая, как доверчиво прижималась она к нему во время скачки по лесу, готов он был в любой миг встать на её защиту и полагал, что не зря так поступит. А впрочем, он её почти не знает. Поистине, прав Василий Бор.

С трудом отвлёкшись от сомнений и дум, юноша лёг на кошмы, укрылся сверху овчинным тулупом и погрузился в сон.

Василий Бор глянул на него со снисходительной улыбкой.

«Парень неглупый. Разберётся, что к чему», – подумал он, устраиваясь поближе к очагу.

Городок Дебрянск располагался на правом возвышенном берегу Десны как раз напротив впадения в неё речки Болвы. Десна в этих местах узкая и вертлявая, потому передвигались здесь дружины с обозами медленно, без конца сворачивая то на восход, то на полдень, то снова на восход. Вблизи устья Болвы видны были два скованных льдом небольших озерца. Солнечные лучи, отражаясь от их гладкой голубоватой поверхности, вышибали из глаз слёзы.

Городок был невелик. Расположенный на вершине холма детинец[61] окружала дубовая стена с башнями и воротами, дорога к которым извилисто петляла от деснинских вымолов. Вокруг детинца виднелся торгово-ремесленный окольный город, обнесённый тыном едва ли более высоким, чем в давешнем разбойничьем селении. Далее вдаль от реки убегал посад, ничем не укреплённый, причём избы посада вплотную подступали к густой дубовой роще, раскинувшейся на правобережье на многие вёрсты.

В городке можно было немного передохнуть, прежде чем продолжать путь по ледяной глади Десны.

Вьюжила позёмка, кружили по льду снежные вихри. Хоть и заканчивалась зима, а всё не хотела она отступать, всё злобилась, обжигала стужей, словно пытаясь напоследок показать людям свой свирепый нрав.

Ивор, спрыгнув с возка, помог спуститься на снег Людомире. Девушка уцепилась рукой в рукавичке ему за локоть и ступала осторожно, как будто боялась упасть.

Глядя на девушку, юноша в очередной залюбовался ею. Розовые уста, из-под короткой верхней губы проглядывает при улыбке белый ряд аккуратных зубов, тонкий и прямой носик, серые большие глаза, стрелки бровей, как нарисованные, не высокий, но и не низкий лоб – всё в этой девушке казалось ему прекрасным. И уходили куда-то в сторону давешние подозрения и сомнения, не помнились слова воеводы Василия.

– Ну вот мы и в Дебрянске. Топерича ты мя отпустишь, отрок? – вопросила, лукаво улыбаясь, девица, и вчерашний разговор с воеводой тотчас всплыл у Ивора в памяти.