– Здорово, Григорий! – По устам Всеволода-Кирилла скользнула улыбка. – Давно мы с тобой не видались! С той самой поры, как матушка твоя преставилась да ты в монастырь подался!

– Ныне игуменствую аз, князи! Поставлен митрополитом пасти стадо Христово в обители Святого Андрея, – отвечал ему Григорий смиренным голосом, словно в чём перед собеседниками провинился.

Он пригласил обоих князей за уставленный нехитрой едой стол. Шёл Великий пост, и потому пища была довольно скромной – в основном овощи, грибы да разноличные соленья.

Запивали яства хлебным квасом, во время трапезы говорили мало, Ольговичи ждали, когда же наконец хозяин застолья начнёт серьёзный разговор.

– Помнишь, Григорий, как мы в Севере в плавни ходили, как на уток охотились? – вдарился в воспоминания Всеволод-Кирилл. – Тогда тебя не Григорием звали, а Горяем. Иногда Еленичем, по матери.

– Были времена, – Григорий вздохнул. – Теперь иная у меня стезя. И имя иное.

– Все мы меняемся, – задумчиво изрёк Всеволод-Кирилл. – Спаси тебя Бог, друже, за еду, за то, что не забыл, привечаешь нас, князьков бедных. Но вопрошу всё же: почто позвал нас? Ведь не только же для того, чтоб былое вспомнить да пищи монашеской отведать?

– Вестимо. – Григорий медленным движением огладил свою бородку. – Толковня у нас будет вот о чём. Намедни вызвал меня в стольном к себе князь великий Владимир. И о вас, князи, вопрошал. Говорил: плохо, мол, знаю я сынов Ольговых. Что за люди они, каковы из себя.

Братья встревоженно переглянулись.

– На что мы ему сдались? – пробормотал молчавший доселе Игорь.

– Сказывал князь Владимир тако: хощу, мол, со князьями сими в мире и согласии жить. На вотчины их зариться не буду, одно требую: чтоб ходили сыны Ольговы в моей воле.

– Или мы что не так створили?! – В глазах старшего Ольговича вспыхнули недобрые огоньки. – Вроде повода для сомненья не давали!

– Думаю, князи, вопрошает о вас князь киевский, ибо помнит старую вражду свою с отцом вашим.

– Дак то когда было! Два десятка лет без малого минуло! Пора бы о том и позабыть, – зло процедил Всеволод-Кирилл.

Впрочем, гнев и недовольство своё он тотчас постарался скрыть, отринуть. Не время и не место было для таких споров.

– Ну и что ты ему ответил? – спросил Игорь.

– Да что. Знаю я вас давно, и худого ничего за вами николи не водилось. Так и отмолвил великому князю. И позвал вас, чтоб вы ведали. Видно, соузиться, дружить с вами князь Владимир хощет.

– Если так, то оно добре, – молвил старший Ольгович.

Немного помолчав в задумчивости, он поднял голову, глянул на молодого игумена с некой затаённой хитрецой во взоре тёмных очей и спросил:

– Под твоим началом ведь и женская обитель Андреевская? И, слыхал я, бывают иногда в ней княжны младые, внучки Мономаховы?

– Ну, бывают, когда из Нова-города приезжают. Почитай, всякое лето.

– Ну и каковы они? Что о них сказать можешь?

– Да что? Малы ить они. Агафья – та больше о нарядах баит. Весёлая такая. А вторая, старшая, Ингеборг… За прынца датского которая сосватана. Та молчунья… Тихая. Да токмо, как говорят, в тихом омуте черти водятся. Ничего об ней сказать покуда не могу.

– В омуте, говоришь? Непростая, верно, девица. А красивы обе, хоть и девчонки совсем, – вздохнув, промолвил Всеволод-Кирилл. – Ну, Григорий, благодарны мы, что ты нас о толковне с великим князем известил. Пора нам. Поедем в Микуловы хоромы. Заутре отца со стрыем сожидаем в Вышгороде. А там и мощи святых переносить будем.

Братья решительно поднялись со скамьи и распрощались с гостеприимным хозяином.

По дороге Игорь стал расспрашивать:

– А чего ты про княжон сих вспомнил, брате? Али думы какие у тя есть?

– Думы? Да думы есть… Но покуда… Рано о том молвить. Придёт час, – бросал в ответ Всеволод-Кирилл короткие фразы.

Не хотел он прежде времени раскрывать свои замыслы.

В субботу, в первый день мая, новую церковь Богородицы освятил прибывший из Киева митрополит Никифор, а следующим утром, в третье воскресенье по Пасхе, когда православные люди отмечают День святых жён-мироносиц, намечено было торжественное перенесение мощей благоверных святых князей Бориса и Глеба.

Народу вокруг дороги, по которой надлежало везти гробы с останками святых, было неимоверно много. Едва ли не каждый хотел прикоснуться к святым мощам. Толпа грозно колыхалась, напирала, и хотя ещё накануне ночью по обочинам дороги возвели деревянные ограждения, а княжеские дружинники с копьями в руках отгоняли особо ретивых, это не всегда помогало. Ограждения скрипели, падали, люд прорывался, перекрывал путь, и торжественная процессия то и дело останавливалась.

Впереди на санях везли гроб с мощами святого Бориса. Видные бояре, старшие дружинники, отроки тащили сани за толстые канаты. Медленное, чинное движение прерывали толпы людей, порой всё мешалось, в ушах стоял невообразимый гул.

Князь Владимир Мономах, в багряной свите тонкого сукна, в шапке с собольей опушкой, первым шёл за гробом. За ним следовали сыновья – Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Роман, Андрей, шли воеводы: Ратибор с сыновьями Ольбегом и Фомой, Орогаст, Станислав Тукиевич с сыном. Среди прочих находился и молодой Ивор. Отец его на торжество не приехал, старый Дмитр в последние недели хворал и почти не выходил из дома.

В очередной раз шествие остановилось. Князь Владимир подозвал начальника стражи и громким голосом повелел:

–Бросайте в толпу пенязи[89] и парчу!

Тотчас полетели за ограду отрезы дорогой парчи и медные монеты. Народ чуть схлынул, началась возня, в нескольких местах возникли драки за пенязи и ткани.

Сани наконец удалось подвезти к нартексу[90]. С десяток человек торжественно подняли гроб и внесли его внутрь храма.

Следом тронулись с места сани с мощами святого Глеба. За гробом следовал князь Давид Святославич, особо почитающий этого святого. Рядом с ним шёл Олег, худой, сгорбленный, опирающийся на посох, с лицом землистого цвета. Он часто останавливался и сильно кашлял.

«Не жилец», – слышал Ивор разговоры между собой дружинников. За спинами старших князей углядел молодой отрок знакомые лица всех троих старших сыновей Олега, а также малолетних Владимира Давидовича и Святослава Ольговича. С ними рядом находились их дядьки-воспитатели и другие ближние люди.

Уже возле врат церкви одна из верёвок, за которые тащили каменный гроб, внезапно оборвалась, хотя была она толстой, такой, что рукой не обхватишь, и с виду прочной. Тотчас по толпе прошёл шум, раздались крики:

– Знамение Господне!

– Не желает Господь сего!

– Воротить надобно святого Глеба на место!

Не слушали сих слов церковные и княжеские люди. От намеченного дела отступать никто из них не мыслил. Потому, заменив верёвку, продолжили они двигаться к новому храму.

Уже после полудня оба гроба с мощами святых поставили наконец внутри церкви. Теперь надлежало решить, где, в каком месте святые братья-великомученики должны будут обрести вечный покой.

–Я полагаю поставить раки[91] посреди церкви. Велю возвести над ними ковчег серебряный, – промолвил князь Владимир, обращаясь к двухродным братьям.

Ответил ему, недобро щурясь и сдерживая порывы кашля, мрачный Олег.

– Храм сей заложил отец наш, великий князь Святослав. И мыслил он поместить раки сии в комаре, в приделе по правую руку от входа. Тако и надо содеять, – решительно заявил он.

В храме повисла тяжёлая напряжённая тишина. Стояли друг против друга князья, с плохо скрываемой ненавистью смотрели друг на друга и уступать сейчас один другому ни за что не хотели.

Владимир Мономах вспоминал жаркую сечу с Олегом на Нежатиной Ниве, разгром союзными Олегу половцами предместий Чернигова, своё унижение и вынужденный уход из Чернигова в Переяславль, гибель сына Изяслава в бою под Муромом. Олег вспоминал годы своей ссылки на Родосе, время изгнания, гибель братьев Глеба и Романа по наущениям покойного Мономахова отца, своё безнадёжное сидение в осаде в Стародубе и разгром на берегах Колокши[92], после которого он опять едва не потерял все свои владения.