Ольговичи и сопровождавшие их северские бояре и старшие дружинники въехали в Епископские ворота детинца. По левую руку от них вознёсся к небесам огромный пятинефный собор Святого Архистратига Михаила, сложенный из розовой плинфы – главный храм Переяславля. Отроки Ярополковы поспешили к гостям, помогли князьям сойти с коней, провели ко входу в собор. Среди прочих заметил Всеволод-Кирилл давнего знакомца, Ивора. Выпростав из долгого рукава дорожного вотола ладонь десницы, унизанной золотым перстнем, он жестом подозвал сына воеводы Дмитра к себе.

– Здорово, отроче! – промолвил он, как обычно, хитровато щурясь.

– Здравствуй и ты, княже! – коротко ответил Ивор, чуть наклонив голову.

– После обедни проведёшь меня ко князю Ярополку! – велел ему Всеволод-Кирилл.

Шедший за ним следом Глеб Ольгович, как увидел Ивора, едва не заскрипел зубами от злости.

– Опять ты, ворог! – прошипел он, захлебываясь от гнева.

Как и старший брат, он задрал долгий рукав вотола, обнажив ладонь, стиснул кулак и погрозил отроку:

– Доберусь до тя когда ни то!

– Охолонь! – ожёг его жарким шёпотом Всеволод-Кирилл.

Не время было сейчас для вражды, да и, честно говоря, ничего недоброго к сыну старого отцового супротивника Всеволод-Кирилл не испытывал.

После молитвы братьев сопроводили в так называемую княжескую часть детинца. На втором жиле обширных княжеских хором предоставили Ольговичам довольно-таки просторные покои. Бояр и старших дружинников северских разместили кого в гриднице, а кого в близлежащих боярских теремах.

Как и уговаривались, Ивор провёл Всеволода-Кирилла к Ярополку.

В палате, украшенной на стенах двумя майоликовыми щитами, рогами лося и скрещёнными секирами, размещался длинный стол с лавками по бокам. В углу в изразцовой муравленой печи потрескивали дрова.

Рядом с Ярополком, поднявшимся ему навстречу, Всеволод-Кирилл заметил невысокого кряжистого мужа с тёмными с проседью волосами и такого же цвета аккуратно подстриженной бородкой. Не сразу, но узнал Ольгович старшего Мономахова сына, князя Мстислава. Давно, более десяти лет, не виделись друг с другом троюродные братья. Облачён Мстислав был в чёрный кафтан дорогого лунского[138] сукна. Ворот, рукава и подол кафтана украшала замысловатая узорчатая вышивка оранжевыми нитями.

– Здрав будь, князь! – сухо отозвался бывший новгородский владетель на приветствие Всеволода-Кирилла.

В палате воцарилось неловкое молчание. Впрочем, Мстислав вскоре довольно резко оборвал его, промолвив:

– Стало быть, дочь мою Агафью в жёны получить хощешь, сын Ольгов?

– Хощу. К общей нашей выгоде, – поспешил ответить ему Всеволод-Кирилл. – Слава Христу, окончилась вражда наша, в мире которое лето промеж собой живём. Вот этот мир и мыслю я закрепить.

– Девочка совсем дщерь моя! – оборвал льющуюся мёдом речь троюродника Мстислав.

Искорки недовольства промелькнули в его чёрных глазах.

– Кабы не отцова воля, не видать тебе, Кир, Агафьи, яко ушей своих! – твёрдо изрёк Мстислав. – Но отцу перечить я не стану. Коли порешил он, то тако тому и быть. Мир в самом деле крепить надобно.

Провёл Мстислав дланью по густым усам и продолжил, исподлобья оглядывая севшего на край лавки Ольговича:

– Знай, Кир. Агафья моя, хоть и мала, да не робкого десятка девица. Бойкая, смелая, прыткая. Когда пожар в Новом городе случился, первая с ведром тушить бросилась. Едва вытащил её из полымени. Ещё знай: любимая она у меня дочь. И в обиду её я не дам.

– И я тоже, – пробормотал, супясь, Всеволод-Кирилл. – Люба мне Агафья твоя.

– Люба?! – По устам Мстислава пробежала недобрая усмешка. – Да ты её видал дитятей малой! Какая тамо любовь быть могла?!

Всеволод-Кирилл прикусил от досады губу. Не хотел он этого разговора. Ведь всем же понятно, что и для чего делается.

– Видел не так давно, – ответил он Мстиславу. – Когда приезжала в Киев княгиня твоя Христина с нею и княжной Ингеборг вместях.

– Тому два лета уже будет. Вот что, – заключил Мстислав, хлопнув себя по коленке. – Обрученью вашему ныне в Переяславле быть, но… Чтоб не смел ты до свадьбы…

– Да ты что, брат! Рази ж я посмею?! Мне ведь тоже и чада здоровые надобны. Подожду… Только если она сама…

– Что сама?! – грозно уставился на Ольговича Мстислав.

– Ну, сам ведь говоришь, бойкая она, прыткая…

Мстислав тяжело поднялся с лавки и поднёс к лицу Всеволода-Кирилла пудовый кулак.

– Получишь у меня, коли лихое измыслишь! Повторяю тебе: любимая сия у меня дочь!

– Да полно тебе гневать, Мстиславе! Слишком дорожу я соузом с отцом твоим, чтоб так…

Всеволод-Кирилл не договорил. Он снова кусал уста и опускал голову.

В разговор вмешался молчавший доселе Ярополк:

– Мы ить не для того тут все собрались. Оженюсь я, братья! Вельми по нраву мне Елена Ясыня! Красотой она так и плещет! Будто царевна сказочная!

– Это ты верно молвил, – поддержал переяславского князя Всеволод-Кирилл.

Слова его вызвали новое недовольство Мстислава.

– Нечего тебе на красоту чужой невесты глядеть! – отрезал он. – Княжна Елена – не боярыня какая блудная и не девка дворовая! Слыхал, охотник ты до баб гулевых! Дак ежели возьмёшь в жёны Агафью, позабудь о них!

– То неверно! Обманули тебя лихие люди, Мстиславе! – вспыхнул Всеволод-Кирилл. – Если что и было у меня, то в прошлом, далеко за спиною осталось.

– В прошлом? – В словах Мстислава слышалось сомнение. – Ну что ж. Поверю тебе. Ступай покуда.

Оказавшись за дверями палаты, Всеволод-Кирилл аж скривился от злости.

«Что он о себе возомнил?! Говорит со мной, яко с подручным каким, с боярином служивым! Ничего, ничего! Получите вы у меня!»

Всеволод-Кирилл сплюнул от обиды и в сопровождении Ярополкова гридня через освещённый факелами на стенах длинный переход воротился в выделенные им с братьями покои.

Едва переступил старший Ольгович порог каморы, как Игорь с Глебом засыпали его вопросами:

– О чём баили?

– И Мстислав тамо был?

– О женитьбе твоей грядущей, верно, молвь была?

Всеволод-Кирилл отвечал коротко, односложно, не вдаваясь в подробности. Тогда братья стали говорить о другом.

– Вот Ярополк в жёны Ясыню берёт, – начал Глеб. – Полагаю, без Мономаховой подсказки тут не обошлось.

– С чего ты это взял? – Всеволод-Кирилл передёрнул плечами. – Я с Ярополком на Дон ходил, я знаю: влюбился наш трёхродник по уши. Мономах тут вроде как и ни при чём.

– Как же! – зло осклабился Глеб. – То он тебе наплёл всякое, про любовь. Думаю, заранее обо всём уговорено у них было. Лукав Мономах, отца нашего покойного не раз и не два обманывал.

– Обманывал, было такое, – согласился Всеволод-Кирилл. – Да токмо нас с тобою ему не обмануть. Ведаем потому как, что от него ждать.

– С ясами отец наш дружен был, – вступил в разговор Игорь. – Помогали ясские князья ему многажды. Ратников давали в подмогу, укрывали в час беды. Вот топерича Мономах с Ярополком и хотят сей женитьбой ясов от нас оторвать, на свою сторону их переманить, своими соузниками их сделать.

– Может, ты и прав, Игорёха, – Всеволод-Кирилл задумчиво почесал затылок. – Только что я с этим поделать могу? Что, отобрать Ясыню у Ярополка?! Умчаться с нею в Северу?! То – война, сеча, а нам с Мономахом не совладать… Сейчас не совладать. И потом, женитьба сия не означает вовсе, что все ясы донские ворогами нам станут. У каждого из их князьков – своя выгода, свои намерения.

В разговор братьев встряла находившаяся здесь же Арсланбика. Сидела она на обитой бархатом скамье, сама такожде облачённая в платье из драгоценного аксамита. Колты[139] золотые поблёскивали возле висков, прикреплённые к высокому головному убору; на перстах сверкали кольца с каменьями; запястья охватывали браслеты из серебра.

Что ж, княгиню свою Игорь старался одевать, да и сама она владела немалыми волостями на Черниговщине.