Пожилой? Я — пожилой?

Яркая, бешеная вспышка гнева прожигает туман в голове.

Этот старый хрыч! Этот ничтожный клерк в белом халате! Он смеет?! Он смеет меня унижать?!

— Какой нахер пожилой?! — вскакиваю я. Стул с грохотом отлетает назад. Весь кабинет плывет перед глазами, но ярость придает сил. — Это ты, сволочь, не спас моего ребенка!! Ты что тут делаешь, если не можешь ничего исправить?! Я тебя… я тебя уничтожу! Размажу по стенке, ублюдок! В порошок сотру.

Я должен выпустить напряжение. Сейчас мне полегчает.

— Что ты сделал, когда я привез к тебе мою девочку?!

Кричу. Голос — громовой бас, грохочет под потолком, отражаясь от кафельных стен. Сам почти верю в мои слова. Да, он виноват! Он, а не я! Он должен был спасти моего ребенка!

— Успокойтесь, — говорит врач тихо, но твердо. Поднимает руку, как будто останавливая поток. Его спокойствие бесит еще больше. — Ситуация стрессовая, но криком делу не поможешь. Сядьте.

— УСПОКОЮСЬ?! — ору я, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, горячая и густая. Каждый удар — молот по наковальне. Темнеет в глазах. Круги перед глазами. — ТЫ УБИЛ МОЕГО РЕБЕНКА! А теперь моя девочка… моя любимая… — голос срывается, — страдает! Из-за тебя!

Жар накатывает волной. Рубашка прилипла к спине. Дышать нечем. В ушах — звон, гул, смешанный с моим собственным ревом.

— Это ты виноват, гоша! — Римма вскакивает, ее визгливый голос впивается в барабанные перепонки. — Ты и эта твоя сука с ее бриллиантами! Ее убить мало! Она все спланировала! Она… А ты? Ты что? Брюлики ей даришь!

— У-ууууу, — Аня снова воет в ладони.

— Ты мало того, что трахал мою дочь, так еще и до выкидыша ее довел! — верещит Римма.

В этот момент дверь кабинета распахивается. На пороге стоит Зоя. За ней — Василиса, бледная как смерть, и Ваня с круглыми глазами.

Зоя смотрит на меня. На Аню на кушетке. На Римму. На врача. На снимки на столе. Ее лицо — маска. Только в глазах… в глазах вспыхивает что-то холодное, страшное.

Она все слышала.

Конечно, слышала. Вся больница, наверное, слышала наши крики.

Кровь в висках застучала чаще, яростнее. Бум-Бум-БУМ! Как барабанная дробь перед казнью. В глазах резко темнеет. Не просто круги — черная пелена, густая, маслянистая. Застилает все. Голова кружится невыносимо, земля уходит из-под ног. Чувствую, как меня качнуло в сторону.

— Гоша? — слышу я чей-то голос.

Зои? Риммы? Ани? Не разобрать.

Хриплю. Что-то пытаюсь сказать, но язык — ватный, непослушный, онемел. Ноги подкашиваются. Делаю шаг, спотыкаюсь о ножку кушетки. Падаю. В лицо — холодная клеенка рядом с Аней. Сползаю тяжело, неуклюже, как мешок, на пол. Ударяюсь коленом о кафель.

Лежу у ног врача. Вижу его стоптанные туфли. Слышу его голос, будто из-под воды:

— Я же просил успокоиться… — он цыкает, как на назойливую муху.

Темнота накрывает с головой. Звон в ушах превращается в оглушительный гул. И только одно ощущение — ледяная плитка под щекой.

Иду по бесконечному больничному коридору.

Под ногами холодная плитка — холодная и белая.

В руках — два бумажных стаканчика. Подхожу к скамейке у стены, где сидят мои дети.

— Держите, — протягиваю стаканчики.

Голос звучит ровно, спокойно. Ни нотки истерики. Я и правда спокойна. Меня крики Гоши совсем не тронули. Лишь убедили в том, что он отчаянный подлец.

Вася и Ваня молча берут стаканчики. Пальцы Васи чуть дрожат, когда она присасывается к краю, делая маленький глоток. Ваня хмуро припадает к своему стаканчику, сжимая его так, что бумага хрустит под его пальцами.

Они бледные, как привидения. Ваня уперся взглядом в свои кроссовки, Вася украдкой бросает на него взгляд, полный тревоги, и тут же опускает глаза. Тишина между ними тоскливая и растерянная. Ее нарушают только только далекими шагами по коридору и гудящей вентиляцией.

Сажусь между ними, ощущая холод скамьи даже через ткань платья. Кладу руки им на плечи. Плечо Вани напряжено, как камень, под Васиным платьем чувствуется мелкая дрожь. Наклоняюсь, заглядываю сначала в лицо сыну, потом дочери. Вижу в их глазах смятение, страх, гнев, растерянность.

— Все будет хорошо, — шепчу так тихо, что слова едва слышны даже мне самой, но они должны почувствовать их силу. — Ничего, родные мои. Не вешайте нос. У вас есть друг друга. И у вас есть я. Это главное. Мы — главное.

Ваня резко отрывает губы от стаканчика. Вода оставила на его губах влажный блеск. Он смотрит куда-то мимо меня, в стену напротив, лицо искажено гримасой презрения и боли.

— А папа? — бурчит он, голос хриплый, сдавленный.

— Папе, — говорю четко, глядя прямо в его нахмуренное, отчаянное лицо, — для начала стоит прийти в себя. Физически. Он все-таки поймал микроинсульт.

Вася всхлипывает. Резко, некрасиво. Подносит кулак ко рту, пытаясь заглушить звук. Слезы, наконец, прорываются, оставляя мокрые дорожки на щеках.

— Но он… он же… изменял тебе! С Аней! Это… это же… — голос ее срывается на визгливую ноту отчаяния и обиды.

Приобнимаю ее.

— Шшш, Васечка. Это, — делаю небольшую паузу, — совсем не трагедия. Правда. Предатели, — произношу слово отчетливо, холодно, — не заслуживают слез. Ни одной. И у меня есть ты. И Ваня. Вот это — главное. Вот это — бесценно. А он… — легкое движение плеч, — пусть сейчас плачет о том, что может потерять вас. Детей. Уважение. Себя. Вот его трагедия. И, похоже, со здоровьем у него неважно.

Вася всхлипывает снова, но уже тише. Она смотрит на меня сквозь слезы, пытаясь понять, поверить в эту новую, твердую реальность. Вася кривит губы, уголки губ дрожат от злости.

— Аня ему новых нарожает! — выплевывает она с такой ненавистью, что аж мороз по коже. — Эта шлюха!

Вздыхаю глубже на этот раз. Грустно. Искренне грустно.

— Мне уже жаль этих детей, — тихо говорю и усмехаюсь.

Ваня вдруг сминает пустой стаканчик в кулаке с диким хрустом. Звук резкий, громкий в тишине коридора. Он вскакивает со скамьи, как ужаленный. Дышит тяжело, порывисто, грудью. Глаза горят мрачным огнем.

— Пойду… — глухо рычит он, не глядя ни на кого. — Надо… подышать.

И шагает прочь от нас, широкими, нервными шагами, сжатые кулаки болтаются вдоль тела.

— Ваня! — Вася порывисто вскакивает, чтобы кинуться за ним.

— Не надо, Вася, — мягко, но твердо останавливаю ее рукой. — Он мальчик. Взрослый мальчик. Ему правда надо побыть одному. Подышать. Осмыслить. Пусть идет.

Вася замирает, сжав руки перед собой. Смотрит вслед удаляющейся широкой спине брата. Страх мелькает в ее глазах.

— А если… если он сбежит? — шепчет она, голос дрожит. — Куда-нибудь… влипнет…

Поднимаюсь. Подхожу к ней вплотную. Беру ее за подбородок, заставляю посмотреть на меня.

— Ваня! — зову громко, уверенно. Звук моего голоса гулко отдается под сводами коридора. Он уже почти у поворота, замедляет шаг, но не оборачивается. — Сбежишь?

Он резко оборачивается. Лицо багровое от сдерживаемых эмоций, глаза сверкают.

— Нет! — рявкает так, что эхо летит по коридору. — Не сбегу! Просто… воздуху не хватает тут! Духота! Достали!

И исчезает за углом.

Вася вздыхает, поджимает губы, отворачивается. Видно, как она пытается сдержать новые слезы, как глотает ком в горле. Я не даю ей отстраниться. Притягиваю к себе, обнимаю крепко. Она сначала сопротивляется, деревянная, потом обмякает, прижимаясь лбом к моему плечу. Глажу ее по голове, по темным, чуть вьющимся волосам, как когда-то гладила маленькую девочку, которой снился страшный сон.

— Мам… — ее голосок пробивается сквозь ткань моего платья, глухой, надтреснутый. — Мне… мне все равно жалко папу. Жалко.

Тяжело вздыхаю. Ощущаю вес ее головы на плече, хрупкость ее плеч. Шепчу ей прямо в ухо, чтобы слова вошли глубже, запомнились:

— Васечка, родная. Нет ничего хуже, чем жалость к собственному отцу. Понимаешь? Отца надо любить. Уважать. Восхищаться им. Бояться его гнева, но знать, что он защитит. Жалеть отца… — качаю головой, — это уже дно. Самое дно. Хуже некуда. Лучше уж ненавидеть, чем вот так… брезгливо жалеть.