И в этом взгляде, в этой внезапной тени прошлого, я вижу все. Вижу подтверждение. Вижу, что не ошиблась. Ни в салоне, ни здесь. Мои подозрения о племяннице — не бред ревнивой жены. Это грязная, мерзкая правда. И ее мать, моя родная сестра, знает. Знает и… одобряет. Помогает. Ждет развода. Ждет, когда ее дочь займет мое место.

Если у нее не получилось, то пусть хотя бы ее дочь отомстит мне?

Жду. Двигатель заглушен, но в салоне еще пахнет бензином и кожей. Пахнет властью. Пахнет тем, что я могу себе позволить все в этом мире. Могу позволить Анютку.

Мою принцессу, мою отдушину, мой живой упрек Зоиному старению.

Жде ее на парковке торгового центра через квартал от универа, чтобы никто из ее юных однокурсников не увидил, как их скромная отличница, эта нежная барышня с учебниками, скользит в салон моего «Мерса».

Она умничка, моя девочка. Знает цену репутации. Моей — особенно.

Мысли о ней — теплая волна, разливается ниже живота. О ее смехе, легком, как звон хрусталя. О том, как она прижимается, вся такая маленькая и беззащитная… Но тут в голове всплывает Зоя. Зоя в том проклятом салоне.

Ее ледяная улыбка. Это колье… Черт возьми! Цена — как на новенькую иномарку! Так тратиться на жену, на ту, что стала «противной старухой», я не планировал. Пришлось сэкономить.

Жене — колье (удар по кошельку и по самолюбию), а моей ангелочку… Серьги. С топазами. Голубыми, как ее глаза. Красиво выкручусь: скажу, что камни напомнили мне ее небесный взгляд.

Она купится. Она же девочка. Любит красивые слова почти так же, как красивые вещи.

И вот — вижу. Плывет по асфальту, будто не касаясь земли. Анютка.

Русые волосы, уложенные в небрежный, но чертовски сексуальный пучок, открывают длинную шею.

Теплое бархатное платье цвета бордо облегает юный стан, подчеркивая каждую линию, которую я знаю наизусть. Скромные каблучки отстукивают легкий, быстрый ритм. Она оглядывается — украдкой, как мышка, — прежде чем подойти к машине. Эта осторожность… возбуждает еще больше. Моя маленькая конспираторша.

Дверь пассажира открывается, впуская поток холодного воздуха и ее запах — сладкие духи с ноткой чего-то молочного, чистого. Невинного. Как же это контрастирует с тем, что будет дальше.

— Это я! — ее голосок, как колокольчик, но с едва уловимым придыханием.

Она едва успела усесться, пристегнуться — нет, к черту ремни! — как я уже наваливаюсь на нее всем телом. Руль больно впивается в бок — плевать. Зарываюсь лицом в ее шею, в этот пьянящий аромат чистоты и греха, запускаю пальцы в ее шелковистые волосы, срывая резинку. Рассыпаются по плечам, пахнут солнцем и шампунем. Ищу ее губы — жадные, влажные, отзывчивые. Она смеется в поцелуй, притворно отбивается маленькими ручками.

— Подожди… здесь же люди!..

Но я уже ловлю одну ее руку, крепко сжимаю запястье. Она знает этот жест. Знает, чего я хочу. Веду ее ладонь вниз, к своей паху, прижимаю к жесткому бугру под тканью брюк. Чувствую, как ее пальчики инстинктивно сжимаются, потом расслабляются.

— Ах ты… — она задыхается, ее глаза темнеют. — Ты так по мне соскучился… весь день только и думал?

— Каждую секунду, — хрипло шепчу ей в губы, снова пытаясь их захватить. Но вдруг — фальшь. Она резко отдергивает руку, как обожженная. Отворачивается к окну, надувая губки бантиком. Знакомый маневр. Дразнится.

— Георгий… — голос ее вдруг становится тихим, виноватым. Она смотрит на свои колени, крутит прядь волос. — Нельзя так. Сегодня же… твоя годовщина. С тетей Зоей. — Она произносит имя моей жены с подчеркнутой нежностью, но я слышу фальшивую нотку. — Мне так стыдно перед ней… Любимая тетя… Она же добрая… И сегодня… наверное, даже целоваться нельзя. Это… как грех вдвойне.

Черт! Вот и настал момент. Подарок. Надо задобрить. Я же сам приучил эту хитрюгу: каждый «семейный» праздник Зои — ее личный повод для подарка. Ожидание — сладкий крючок, на который она всегда ловится. Вижу, как она искоса следит за моей рукой, когда я лезу во внутренний карман пиджака, висящего на спинке сиденья. Ее наигранная наивность — верх искусства: широко раскрытые «ангельские» глаза, полуоткрытый ротик, будто она и не знает, что я достану.

— Ангел мой… — говорю я густо, с ложной нежностью. — Разве можно забыть про тебя в такой день? Ты — мой настоящий праздник.

Достаю плоскую черную бархатную коробочку. Протягиваю Анютке.

Она закусывает нижнюю губу, делая вид, что сдерживает эмоции. Ее пальчики — чуть дрожат? Или мне кажется? Медленно, с преувеличенной осторожностью открывает коробочку. Бархат внутри. Две подвески. Не бриллианты. Не изумруды. Топазы. Голубоватые, довольно крупные, но… просто топазы. В ее глазах — молниеносная вспышка. Не радости. Не восторга. Недоумения. Разочарования? Быстро, слишком быстро, чтобы я мог поймать этот взгляд, она опускает ресницы. Маскирует.

— Гоша… — голос ее звучит… плоско. — Они… красивые…

— Смотри! — торопливо вставляю я, ловя ее подбородок пальцами, заставляя поднять глаза. — Видишь этот голубой оттенок? Он — точь-в-точь цвет твоих глаз! Чистых, как небо! Как глаза ангела! Я увидел их — и не смог пройти мимо. Они кричали: «Купи меня для нашей принцессы!» — Лью воду, густую и липкую, как сироп. Смотрю ей в глаза, пытаюсь разглядеть — покупается?

Она задерживает взгляд на моем лице. Пауза тянется секунду, две… Потом уголки ее губ дрогнут, складываясь в слабую, но узнаваемую улыбку покорности. И расчетливости. Она покупается? Или просто принимает правила игры? Слишком дешевый подарок для скандала? Слишком дорогой, чтобы отказаться?

— Правда… как мои глаза… — шепчет она, уже слаще, уже с привычной ноткой томности. Вынимает одну серьгу, неловко пытается надеть. — Помоги… не вижу дырочку… Наверное, пойду в них на вашу годовщину, — хитро мне подмигивает.

Тени от заката уже ложатся длинными полосами на ковер. Я стою перед трюмо.

В спальне пахнет моими духами — «Шанель № 5», горьковатыми и стойкими, и легкой пылью от пудры, которую я только что нанесла.

Пальцы автоматически втирают крем в тыльную сторону ладони, где кожа уже не та, что в двадцать. Губы подчеркнуты помадой — алой, как кровь под тонким льдом моего спокойствия.

Тихий скрип двери — и она здесь. Без стука, конечно. Как всегда.

— Тетя Зоя! — Голос Ани — колокольчик, нарочито звонкий, слишкомгромкий. — Я пришла пораньше, чтобы с тобой побольше побыть! — Она уже скользит ко мне, обвивает руками сзади, прижимаясь щекой к моей спине.

Ее запах — дешевые сладкие с ванилью и молочной карамелью. Я не двигаюсь, глядя в зеркало на ее отражение, прилипшее к моему.

— Я соскучилась…

Я нянчила ее. Меняла памперсы. Играла с ней в прятки и заплетала косы. Она была мне как дочка, но родные люди тоже могут быть подлыми сволочами.

— Анечка, — отзываюсь я ровно, делая вид, что поправляю прядь у виска. Мои глаза цепляются за ее уши. — Ой, какие серьги красивые! Новые? — Голос звучит искренне, почти восхищенно. — Прям под цвет твоих глаз…

— Да, новенькие, — Аня отстраняется на шаг, но не отходит, а поворачивается к зеркалу рядом со мной. Ее лицо расцветает самодовольной улыбкой. Она поднимает подбородок, любуясь своим отражением. — Да, мне сказали, что топазы — ангельский камень. Ну, а я и есть ангелочек, — смеется она, бросая мне в зеркале лукавый взгляд. — Самый сладкий ангелочек.

Фу.

Тошнота накатывает, но я улыбаюсь. Если Гоша купил мне то колье, то Аню пробьет сегодня дикая ревность и зависть.

Сегодня я подарком Гоши укажу мое и ее место. Я — жена, а она та, на ком серьезно сэкономили.

Аня специально встала так, чтобы в одном зеркальном поле были мы обе. Контраст кричащий. Ее кожа — гладкий персик, без единой морщинки, глаза сияют молодой наглостью. Мои волосы, уложенные с вечерней тщательностью, выдают у виска серебряные нити Уголки губ, веки — все несет отпечаток прожитых сорока лет.