Шаги. Уверенные, тяжелые, ритмично отдающиеся в тишине пустого коридора. Знакомые.

Знаю, кто. Запах предшествует ему — строгий древесный одеколон, смешанный с легкой ноткой антисептика.

Передо мной встает белый халат. Николай Евгеньевич. Невысоко протягивает пластиковый стаканчик с водой. Вода почти до краев, прозрачная, холодная. Конденсат стекает по стенкам.

— Пейте, — говорит он. Голос низкий, ровный.

Берегу стаканчик. Пластик скользкий, мокрый под пальцами. Делаю глоток. Вода ледяная, обжигает горло, смывая ком. Еще глоток. И еще. Холод растекается внутри, приглушая дрожь, проясняя мысли. Вытираю губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, — хриплю.

Он стоит, руки за спиной, смотрит не на меня, а куда-то в пространство над моей головой. Его присутствие не давит. Оно... держит. Как стена, на которую можно опереться, когда ноги подкашиваются.

— Сам разведен, — произносит он вдруг, все так же ровно, будто сообщает о погоде. — Уже пять лет.

Хмыкаю. Звук получается горьким, резким.

— Из-за измен?

Он медленно качает головой. На его обычно непроницаемом лице — легкая, почти неуловимая тень.

— Нет. Жена ушла. К школьной любви. Как только дочь университет окончила. — Пауза. Он смотрит куда-то в прошлое, сквозь серые больничные стены. — Уехали в деревню. Он там, говорят, агроном. Дергал ее за косички в девятом классе. Теперь, видимо, счастливы. Куры, огород... тишина. И счастье.

Прикрываю рот пальцами. Стыд накатывает новой волной, горячей и липкой. Вот же я дура.

— Простите... — шепчу. — Я... я не подумала...

В его темных глазах — ни обиды, ни упрека. Только та же глубокая, усталая ясность.

— Не за что. — Голос мягче. — Просто к слову. Люди не всегда расходятся со скандалами и... предательством. Жизнь бывает разной, Зоя.

Дверь в дальнем конце коридора скрипнула. Высовывается знакомая физиономия медсестры Лены — румяная, с хитрой искоркой в глазах.

— Николай Евгеньич! Вас в пятнадцатую! Срочно! Пациентка Бережная беспокоится, давление скачет! Боится, что помрет и вас не увидит.

Он вздыхает, едва заметно. Кажется, даже его железное спокойствие дает микротрещину под напором больничной суеты.

— Иду, Елена. — Он кивает мне: — До свидания. Держитесь.

Поворачивается, его широкие плечи в белом халате заполняют пространство коридора. Идет к Лене уверенным, быстрым шагом.

Но Лена не уходит. Прижавшись к косяку, она косится на меня, потом на спину главврача, и шепчет ему что-то, явно хихикая. Ее шепот, громкий и игривый, долетает даже до меня:

— Ну что? Позвали на свидание? А? Понравилась же, мы с бабами все видим! С первого взгляда! Да все с вами сразу понятно стало!

Николай Евгеньевич останавливается. Не оборачиваясь. Его спина становится еще прямее, если возможно.

— Лена, оставь эти глупости, — его голос режет тишину, как скальпель. Твердо. Без повышения тона, но так, что у Лены мгновенно гаснет улыбка. Почти.

— Да ладно тебе! — не унимается она, но шепотом уже тише, снова с хитринкой. — Она ж уже почти разведенная баба! Самое время приглашать, пока не очухалась! Пока уязвимая!

И тут Лена поворачивает голову. Прямо ко мне. Ее глаза — веселые, наглые, полные житейской мудрости и бабьего азарта. Она подмигивает! Откровенно, по-дружески хитро. И тут же юрко исчезает за дверью, оставив Николая Евгеньевича стоять посреди коридора с прямой, как струна, спиной.

Он не оборачивается. Не делает ни шага. Просто стоит секунду, две... Потом решительно шагает к лестнице, скрываясь за дверью, что ведет на лестницу. Его тяжелые, мерные шаги быстро затихают.

А я стою, прижавшись к холодной стене, с пустым пластиковым стаканчиком в руке. На губах — странное, неуверенное ощущение. Не улыбка. Еще нет. Но уголки губ предательски дрогнули. После всего этого ада... веселая Лена и ее шутки меня немного согрели.

— Вы точно нашему Волкову понравились, — мимо проплывает вторая медсестра, которая, видимо, нас тоже подслушивала, — и мы не против на вашей свадьбе погулять.

— Какая свадьба, вы чего? — шепчу я. — Вот уж напридумываете…

— Ох, милочка, — смеется, — мы по жизни тут такого навидались, сразу можем сказать, куда все идет… к смерти или к свадьбе, — оглядывается, — так что, не раскисай, у тебя все к свадьбе идет. Не к смерти.

Кондиционер в кабинете адвоката тихо и монотонно гудит, но холодный воздух не гасит жар под моей кожей. Я сижу напротив Сергея Михайловича, моего спасителя в строгом костюме и с острым взглядом бухгалтера. Его пальцы стучат по полированной столешнице дуба, аккуратно обходя папку с моим делом.

— Итак, Зоя Игнатовна, — его голос, спокойный и методичный, режет тишину. — Основной козырь — вложения. Ваш отец... — он кивает в сторону молчаливой фигуры у окна.

Папа. Он стоит, прислонившись к раме, будто врос в дорогой пиджак цвета хаки.

Его профиль — высокий лоб, пересеченный глубокой морщиной, орлиный нос, упрямо поднятый подбородок, покрытый серебристой щетиной. Седые волосы зачесаны назад.

Глаза, обычно теплые, сейчас — ледяные осколки, устремленные куда-то за пределы дождливого городского пейзажа. Пальцы с крупными, узловатыми суставами мнут переносицу.

—...производил существенные денежные переводы на личные и бизнес-счета Георгия Ивановича в период становления его компании, — продолжает адвокат. — Через архив банка мы поднимем все транзакции. Доказательная база будет железной. Полагаю, суммарно...

— Даты назову, — папин голос, низкий и подземный, как гул поезда в тоннеле, неожиданно заполняет комнату. Он не поворачивается. Просто кивает, медленно, как памятник, скрипя позвонками. — Каждую дату. Сумму. Назначение платежа. «На развитие», «на оборудование», «на аренду»... — Он наконец отрывается от окна, поворачивается. Его взгляд, тяжелый и полный давней горечи, находит меня. — Очень нехороший человек. Гадина. — Слова выдавлены сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что по спине пробегают мурашки. С моей внучкой… А Римма-то куда смотрела? Опозорили меня перед всеми родственниками

Сергей Михайлович лишь поднимает бровь, делая пометку в блокноте перьевой ручкой. Скрип пера по бумаге — единственный звук на секунду.

— Это ключевое, но не все, — вставляю я, чувствуя, как гнев придает моему голосу металлические нотки. — Мои личные сбережения. Те самые, что я копила годами на кругосветку... до свадьбы, — вздыхаю, — у меня были такие планы… — Эти деньги тоже ушли в его «перспективный проект». На «временные трудности». — Горькая усмешка сама вырывается наружу. — Если сложить папины вливания и мои кровные... получается чуть больше пятидесяти процентов уставного капитала его нынешней «империи».

Адвокат откладывает ручку. Его глаза, холодные и расчетливые, сверкают.

— Этого более чем достаточно. Сегодня же подаем заявку на арест всех счетов Георгия Ивановича, включая семейные. Параллельно команда аналитиков и юристов наведываются в его бухгалтерию и архив. Фиксируем все. До последней копейки.

Папа подходит к столу. Его крупная, теплая рука ложится поверх моей. Шершавая кожа, запах старой кожи и чего-то горького — можжевельника или лекарств.

— Зоюшка, — его шепот грубый, но теплый. — Кинуть клич надо. Сейчас же. По всем его партнерам, подрядчикам, кредиторам. Пусть знают: идет дележ. Проекты встанут. Деньги зависнут. Пусть дергаются.

— Да, — киваю, чувствуя, как учащается пульс. — И пусть знают еще кое-что. После развода... мою долю бизнеса я выставлю на торги. Первым предложу его злейшим конкурентам. За символическую плату. Чтоб знал, как предавать.

Глаза папы сужаются, в уголках губ появляется что-то похожее на свирепую усмешку.

— Помогу. Контакты найду. Телефоны тех, кто его люто ненавидит, — Он замолкает, наклоняется ко мне так близко, что чувствую его дыхание с легким ментола. Шепчет так тихо, что только я слышу, сквозь зубы: — Я же говорил тогда... не связывайся с этим наглым хамлом. Выскочкой. Без роду, без племени.