— Эта прилипала, правда, залетела?

— Не знаю, — пожимаю плечами.

— А от кого?

— Тебе-то что?

— Надо проследить за это прилипалой, — задумчиво тянет Ваня.

Меня пробивает паникой. если Ваня увидит, как отец сосется с Аней, то это травмирует его. Он же глупый подросток!

— Не лезь ты к ней, — фыркаю я, — оставь ее в покое.

— Бесит она меня.

— Не лезь, — бью его по плечу. — Ты лучше бы уроками занялся или… не знаю, чем-нибудь полезным.

Шагаю по дорожке к дому. Может, с отцом поговорить? Может, эта гадина запутала его? Очаровала, а он…

Начинаю злиться на папу, но вместе с этим не хочу, чтобы мама знала о его изменах. У нас же все было хорошо.

Слезы подкатываю к горлу. Прикусываю кончик языка.

Я не позволю папе бросить маму. Она же этого не переживет, она же с ним по любви, а не по расчету! Она же больше не сможет никого полюбить, а аня продолжит трепать ей нервы.

— Вася, — меня на крыльце встречает тетя Римма, — Аня там уже вовсю шустрит на кухне, а ты, что, маме не помогаешь?

— Да иду-иду уже, — отвечаю ласково.

Захожу в дом, и по лестнице спускается папа. Взгляд тяжелый и весь он очень напряжен.

— Васюш, иди маме помоги, — говорит он, а я вспоминаю его поцелуй с Аней.

Начинает подташнивать и хочется заплакать, но нельзя. Я испорчу маме праздник, а она его так ждала.

Я должна отвадить Аню от отца. От нашей семьи.

Папа должен разочароваться в Ане и вновь вспомнить, что у него есть наша мама. Добрая, милая и очень уютная.

— Да вот, — раздается скрипучий голос тети Риммы за спиной, — я ее тоже гоню к Зойке, а то пока там только моя Анька отдувается.

— Отдуваюсь! — долетает до меня голос Ани из гостиной.

Слышу, как она громко и недовольно топает ногами. Идет в холл, чтобы забрать меня с собой на кухню к маме.

Я должна напомнить ей, кто главная женщина в жизни моего папы

— Папа, — поднимаюсь к отцу. останавливаюсь на ступеньку ниже его. — Поднимаю взгляд. — а у меня тут вопрос… очень романтичный, — улыбаюсь, — вы с мамой вместе уже двадцать лет…

Аня выходит из гостиной, и я задаю папе главный вопрос этого вечера:

— Ты маму все также любишь? Также сильно?

От запаха запеченной утки с яблоками тошнит.

Я сижу напротив тети Зои, за этим огромным, накрытым белоснежной скатертью столом, и хочу чем-нибудь тяжелым запустить в эту престарелую ведьму.

Я в бешенстве.

— Ну что же, дорогие мои, — тетя Зоя хлопает в ладоши — легкий, но отчетливый звук, будто хлыст. — Давайте начнем с самого приятного! Подарки! А потом уже спокойно поедим и выпьем за нашу годовщину.

Ее глаза, подкрашенные тушью, скользят по столу, останавливаясь на мне на долю секунды.

Будто почувствовала мои мысли.

Она наклоняется, шурша платьем — еще один раздражающий звук — и достает из-под стола тот самый пакет из матового картона.

— Вот, любимый, — она протягивает пакет через стол Гоше.

В этом жесте — вся ее женская власть. Она — хозяйка этого дома.

Я стискиваю зубы так сильно, что слышен скрежет где-то глубоко в висках. Горечь разливается по горлу. Всплывает его лицо, бледное, напряженное, когда Василиса задала этот дурацкий вопрос: «Ты маму все также любишь? Также сильно?»

Его ответ, громкий, слишком громкий для этой внезапной тишины, режет память: «Конечно, я люблю твою маму. Еще сильнее чем прежде».

Вранье! Гнусное, наглое вранье! Его губы целовали мою шею всего пару часов назад, его пальцы впивались в мои волосы! А теперь он… теперь он избегает моего взгляда! Его глаза упорно скользят по скатерти, по тарелкам, куда угодно, только не в мою сторону. Как будто я — грязь на его дорогом ботинке. Как будто я ему противна!

Под столом чья-то рука — теплая, чуть влажная — находит мою сжатую в кулак ладонь. Мама. Она сжимает мои пальцы, пытаясь успокоить. Рано.

Гоша лезет в пакет. Его движения медленные, будто через силу. Он достает коробку. Черный бархат и логотип премиальной марки часов.

Он открывает ее. Внутри — платиновые часы. Холодный, дорогой блеск металла. Они ловят свет люстры — ослепительные, презрительные искры.

Он берет их осторожно, почти нежно. И вот оно! В его глазах! Миг настоящей, неподдельной радости! Миг восхищения ее подарком! Он любуется ими, поворачивает в свете.

— Вау, пап! — Василиса ахает, ее голос звонкий, искренний. Она вертит головой, пытаясь разглядеть часы. — Мама, какой подарок! Сразу видно, как ты его любишь!

«Любит», — мысленно передразниваю я. Любит его деньги, его статус, его дом! Любит все, что я хочу отобрать! Я чувствую, как мамины пальцы сжимают мою руку еще крепче, почти до боли. Она медленно выдыхает. Воздух свистит у нее в носу.

Гоша надевает часы. Платиновый браслет защелкивается с тихим, властным щелчком. Он закатывает рукав рубашки, любуется часами на запястье. Смотрит на свою руку оценивающе. Удовлетворенно. Как на новую игрушку. Презренный мерзавец! Всего час назад эти руки были на моем теле!

А затем он делает это. Гоша. Мой Гоша. Мой! Он притягивает к себе Зою за плечи. Его лицо наклоняется к ее лицу. Он хочет поцеловать ее. При всех! На глазах у меня! У меня, которая носит его ребенка! Я замираю, не дыша. Нет. Нет, нет, нет!

Его губы ищут ее губы... но промахиваются. Смачно, нелепо скользят по щеке, задевая мочку уха. Фу! Как противно! Зоя смущенно хихикает, отстраняясь, прикрывая рот рукой.

Я ненавижу ее! Ненавижу этот ее «Шанель № 5», который теперь смешался с его одеколоном в одну тошнотворную вонь!

Ненавижу ее осанку, ее мнимую уверенность, ее дом, ее детей, ее проклятую жизнь, которую она не заслужила! Она — жирная, старая ведьма, застрявшая на его шее! Она должна исчезнуть!

— Ну что ж, — Гоша откашлялся, его голос звучит хрипло, но он пытается взять себя в руки. Он встает. Ножки его стула с противным скрипом дернулись по паркету. — Теперь моя очередь.

Он идет к посудному шкафу — этому огромному, дубовому монстру в углу. Он тянется к верхнему ящику.

Что он там спрятал для жены?

Он открывает ящик. Достает… плоскую бархатную коробочку. Знакомую. Очень знакомую. Черный бархат. Такую же, в какой были мои топазики. Но больше. Намного больше.

Он медленно подходит к Зое, встает у нее за спиной. Его лицо напряжено, как маска.

— Закрой глаза, милая, — говорит он ей. Голос нежный. Тот самый, каким он сегодня шептал мне мои голубые глазки.

Надеюсь он купил ей какую-нибудь дешевку. Например, бусики из уцененного жемчуга.

Зоя послушно закрывает глаза. Глупая овца. На ее губах играет торжествующая улыбка. Она ждет, что получит что-то дорогое. Она чувствует свою победу.

Давай, Гоша, покажи ей ее место. Подари нитку жемчуга по скидке. Идеально подойдет к ее возрасту.

Гоша открывает коробочку. Звук откидывающейся крышки — тихий щелчок — грохочет в моих ушах. Он осторожно достает... его.

Бриллиантовое колье.

Белое золото. Тяжелая, холодная капля самого крупного бриллианта в подвеске. Искры. Мириады ослепительных, ледяных искр, вырывающихся из камня под светом хрустальной люстры.

Оно вспыхивает, как маленькое солнце, обжигая глаза. Каждый луч — насмешка. Каждая искра — удар по моему самолюбию.

Он бережно надевает колье тете Зое на шею. Холод металла касается ее сорокалетней, уже не идеальной кожи.

Бриллиант ложится в ложбинку между ключицами, сияя холодным, недостижимым блеском. Он застегивает застежку. Его пальцы касаются ее шеи. Долго. Слишком долго.

— Офигеть, — тянет Вася с круглыми глазами, — просто офигеть и не встать.

Пальцы скользят по холодным граням бриллианта. Твердый, острый, как ледяная слеза.

Вижу, как Аня сжимает вилку до побеления костяшек. Ее дыхание — поверхностное, свистящее через сжатые губы.

А рядом Римма. Сидит прямая, как аршин проглотила, но глаза... О, эти глаза! Темные щелочки ненависти, устремленные на камень у моей ключицы. Забавляет. Искренне забавляет.