Воспоминание всплывает, яркое и колкое: папин кабинет, запах сигар, Гоша, молодой, самоуверенный, в дешевом костюме, но с горящими глазами. Папа хлопает его по плечу: «Очень перспективный молодой человек! Умница! Думаю, даже в завещание тебя впишу, зять!»

— Потом ты назвал его «очень перспективным молодым человеком», — тихо напоминаю я, глядя ему прямо в глаза. — И про завещание говорил.

Папа резко отдергивает руку. Его лицо темнеет, скулы напрягаются.

— Никакого ему теперь завещания! — рычит он, ударяя кулаком по подлокотнику кресла. Звук глухой, но мощный. — Псу под хвост! Чтоб сдох он, подлец!

— Нет, пусть живет, — медленно проговариваю я. — Пусть живет в новых реалиях, папа.

— Римма же его подберет, — папа зло щурится, — какая же она дурная баба… Как была идиоткой, так ею и осталась.

— Пусть забирает Гошу, — не отвожу взгляда. — Вместе с Аней. Может, тебе ее будет жалко… она ведь твоя дочь…

— Да кинут они его, как только обанкротится, — папа кривит губы, — а Аньку я отправлю с глаз долой куда-нибудь подальше, — шипит, — позорище мелкое

Папа даже сжимает кулаки, раздувая ноздри.

Он очень любил Аню. Тоже считал ее ангелочком, а теперь дедушку тошнить от внученьки.

В этот момент в моей ладони, сжимающей телефон, начинается вибрация. Незнакомый номер. Электрический разряд пробегает по коже. Кто это может быть.

Поднимаю палец, прося тишины, и принимаю вызов.

— Алло?

— Зоя Игнатовна? — Голос в трубке... низкий, ровный, с той самой властной ноткой, что может успокоить любой хаос. Узнаю его сразу. Николай Евгеньевич. — Волков беспокоит. Главврач первой городской больницы.

Сердце почему-то стучит громче. Адвокат и папа замерли, наблюдая.

— Здравствуйте, Николай Евгеньевич.

— Я звоню, чтобы уведомить…. — говорит Николай Евгеньевич, — состояние вашего супруга стабильно. Тревожных изменений нет. — Пауза. Не просто пауза, а напряженная тишина, будто он взвешивает слова. — У меня к вам вопрос. Есть ли у вас претензии к больнице? К качеству оказанной помощи?

Я моргаю, ошарашенная.

— Претензии? Нет, конечно. Почему вы спрашиваете?

— Ваша сестра, Римма Игнатовна, — его голос становится чуть жестче, — посетила нас сегодня. В крайне возбужденном состоянии. Выдвигает претензии. Обвиняет дежурного врача-гинеколога в... халатности, приведшей, по ее мнению, к выкидышу у ее дочери, и также обвиняет врача Виктора Ивановича, принимавшего вашего супруга, в том, что он... цитирую: «умышленно затягивал оказание помощи из-за разговоров со старым пердуном, который убил моего внука». Грозит исками, проверками, разборками в СМИ.

Так вот куда Римма перенаправила свою злобу! Когда полиция вежливо намекнула, что видео с Аней, отправленное с телефона Георгия, скорее позволит привлечь за хранение и распространение порнографии самого Георгия, а не Васю, она полезла в атаку на больницу.

— Николай Евгеньевич, — говорю я четко, чувствуя, как папа и адвокат напряженно вслушиваются, — это чистый воды вымещение злобы. Никаких претензий к больнице у меня нет. Напротив. Весь медперсонал, которого я видела, действовал абсолютно профессионально, четко и оперативно. Помощь мужу была оказана незамедлительно и в полном объеме. Если потребуется мое свидетельство, официальное или в любой инстанции — я готова его дать. Подробное и честное.

С той стороны провода доносится едва слышный выдох.

— Благодарю вас, Зоя Игнатовна. Это... ценно. Приятно слышать адекватную оценку работы коллег.

Он замолкает. Но не вешает трубку. Тишина вновь повисает между нами, густая, наэлектризованная. Я слышу собственное дыхание, стук сердца. Чувствую, как тепло приливает к щекам. Почему он не прощается?

— Ну... тогда... — начинаю я, но он перебивает, и его голос звучит вдруг... ближе? Мягче?

— Тогда не буду вас задерживать. Желаю вам... хорошего дня, Зоя Игнатовна. И сил.

Его слова, такие простые, кажутся теплым дуновением на коже. Я ловлю себя на мысли, что представляю его лицо — эти резкие морщины у глаз, твердую линию челюсти.

— Спасибо, Николай Евгеньевич, — говорю я, и слова вылетают сами, прежде чем мозг успевает их остановить: — Вам тоже. И... может быть... нам стоит выпить чашечку кофе? В знак... благодарности?

Прикусываю кончик языка до острой боли.

Тишина. Гулкая, оглушительная. Я замираю, сжимая телефон до хруста в пальцах. Господи, что я наделала? Щеки пылают. Папа наклоняется ко мне, его брови вопросительно ползут вверх, губы шевелятся беззвучно: «Кто это?!»

И тогда из трубки доносится ответ. Не сразу. Сначала — еще один тихий выдох. А потом — голос Николая Евгеньевича, все такой же ровный, но в нем появилась едва уловимая, теплая трещинка мужской уязвимости.

— Кофе... Да, можно устроить, — опять пауза и честное признание, — кофе хотел предложить я, но подумал, что будет лишним. Господи, да вы меня жутко смутили, Зоя Игнатовна.

— Зоя, — поправляю.

— Теперь я даже покраснел, — строго заявляет Николай Евгеньевич, — тогда я теперь для вас должен быть Николаем.

— Верно, — смеюсь я и сбрасываю звонок.

Папа смотрит на меня с пристальным подозрением.

— Это кто был, Зоенька?

Голос низкий, спокойный, но в нем — стальная плеть осуждения. Ясно читаю между строк: Еще не развелась, сопли не обсохли, а уже на кофе к мужикам бегаешь?

Он все-таки мужчина, и он полон мужски предубеждений насчет женщин.

— Пап, я не из той породы женщин, которые после измен страдают, сопли размазывают и ждут, когда муж обратно приползет, — перевожу на него спокойный взгляд. — Я решила, что хочу выпить кофе с одним очень интересным врачом, — немного прищуриваюсь, — и я это сделаю.

Адвокат Сергей Михайлович тактично отводит глаза, делая вид, что изучает документы.

Папа фыркает, резкий звук, как выхлоп. Его скулы напряглись:

— Так скоро ты можешь опять влипнуть в какого-то неконкретного мужика.

Хочу поругаться с папой, но понимаю… он волнуется и переживает. Я кладу свою руку поверх его, чувствую узловатые костяшки.

— Я должна выпить это чертово кофе, пап, — заявляю я. — Не хочу я утонуть в жалости к себе и самокопании. Да, я еще не разведена на бумагах, но мужа у меня больше нет. Я должна страдать? Не буду. Я слишком высоко ценю свою жизнь и себя. ни минуты не потрачу на слезки по Гоше.

— Просто обещай, что не влипнешь в неприятности. Скажи мне, что ты не из-за отчаяния пойдешь пить кофе с каким-то врачом?

— Нет, не из-за отчаяния, — сжимаю его ладонь. — Из-за любопытства. Из-за желания жить дальше.

— Врач, значит, — папа поправляет лацканы пиджака, — ну… я не против того, чтобы в нашей семье был врач. Все-таки, у меня тот возраст, например. Столько болячек появляется…

— Пап, ты уже ищешь как использовать Николая?

— Определенно.

Сергей Михайлович кашляет в кулак, напоминая о своем присутствии.

— Возвращаясь к делам земным, — его перо снова скользит по бумаге, — заявка на арест… — он обращает взгляд на экран ноутбука, а после клацает несколькими клавишами, — ушла.

— Я с тобой пойду на это кофе, — папа шепчет и смотрит перед собой обеспокоенно.

— Пап, это будет странно…

— Я уже в том возрасте, когда мне можно простить странности, а если твой Николаша их мне не простит, — он вновь смотрит на меня с отцовским беспокойством, — то я буду резко против ваших отношений.

— Мы же говорим лишь о кофе…

— Кофе это уже отношения, — фыркает, — я в этих вопросах старомоден.

Скрип дубовых половиц под моими каблуками звучит как обвинение в тишине отцовской библиотеки. Пахнет здесь всегда одинаково — пылью, бумагой и кожей.

Свет от массивной бронзовой лампы с зеленым абажуром выхватывает из полумрака только стол и его лицо. Моего отца. Он сидит в кресле. Пальцы сложены домиком перед собой.

Смотрит на меня не мигая. Смотрит так, как всегда смотрел на меня — с этой вечной усталой снисходительностью.