— Видишь? — Она наклоняется, ее дыхание пахнет кофе и чем-то кислым. Глаза — блестящие, ненормально возбужденные. — Все предали. Зоя, дети... даже твои партнеры, наверное, уже шепчутся. Но я — нет. Я с тобой. Верная. Как должна была быть с самого начала. — Ее ладонь гладит мою щеку. Прикосновение вызывает мурашки отвращения. — Они накинулись, когда ты был слаб. Зоя — она же бессердечная эгоистка! Специально упекла тебя сюда, пока ее адвокаты грабят тебя! Но теперь... теперь у нас есть шанс. Ты понял? Наш шанс.

Боже, какая же она сумасшедшая. Но... кто еще остался? Один в этой палате, с трясущимися руками и туманом в голове? Зоя отобрала все.

Отчаяние — холодное и липкое — обволакивает горло. Я не могу остаться один. Не с этим страхом в груди, не с этой слабостью. Даже эта прилипала... лучше, чем пустота. Ложь срывается с губ сама, привычная, как дыхание:

— Рим... — Голос хриплый, слабый. Я делаю вид, что с трудом фокусируюсь на ее лице. — Только сейчас... в этой жути... я разглядел тебя. Настоящую. Ту, которая нужна... мужчине. Сильную. Верную.

Ее лицо расцветает. Буквально. Глаза становятся огромными, влажными. Губы дрожат. Она похожа на девочку, получившую самую дорогую куклу.

— Гоша! Милый! Я же знала! — Она бросается на меня. Ее руки обвивают шею, губы — липкие, жаркие — прилипают к моим. Я замираю. Вкус ее помады — приторно-сладкий, искусственный.

Язык скользит по моим губам, настойчивый, влажный. Отвращение подкатывает волной. Я сжимаю зубы, не открывая рта, терплю. Ее тело прижимается ко мне — мягкое, податливое, пахнущее немного потом и пудрой. Дышу ртом, стараясь не вдыхать этот запах. Лишь бы скорее кончилось. Лишь бы она отцепилась.

Она наконец отстраняется, запыхавшаяся, сияющая. Пальцы дрожа, когда она гладит мою щеку.

— Я буду для тебя идеальной женой, Гошенька. Лучшей! Наконец-то... наконец-то мои мечты сбываются. Мы будем счастливы. Я все устрою.

Идеальной женой? Ты? Своими истериками и завистью? Ха. Временное пристанище, Римма. Пока не встану на ноги. Пока не вырвусь из этой ямы.

Стараюсь дышать глубже, но воздух словно густеет. В груди давит. Перетерплю. Надо перетерпеть.

— Помоги... встать, — прошу я, делая вид, что опираюсь на нее. Мои ноги подкашиваются, когда она поднимает меня. Весь мир качнулся. Опираюсь на ее плечо, чувствуя костлявую ключицу под тонкой тканью блузки. Шаг. Еще шаг. Каждый — пытка. Ноги ватные, пол скользкий. Она ведет меня к двери, ковыляя рядом, вся напряженная, важная, как будто ведет спасенного героя.

Дверь открывается в шумный, яркий коридор. И сразу — он. Николай Евгеньевич. Стоит, словно ждал, заложив руки за спину. Белый халат безупречен. Взгляд — холодный, оценивающий, как сканер. Смотрит на меня, на Римму, цепляющуюся ко мне. На губах — едва уловимая кривая усмешка.

Римма тут же взрывается:

— Увожу его! Насилу дождалась! Из этой конуры, где одни мясники да дилетанты работают! Чуть не угробили человека!

Николай Евгеньевич даже не моргнул. Он просто проходит мимо нас, не спеша. Его плечо чуть косается моего. Запах — строгий одеколон, лекарственная стерильность. Сильный запах. Он бросает через плечо, голос ровный:

— Кстати, Римма Игнатовна. На вас тоже подан иск. За клевету. За оскорбления медперсонала. — Он останавливается, поворачивается. Улыбается. Широко. Бесстыже. — Готовьтесь. Репетируйте оправдания. Мне очень нужен ремонт в правом крыле. Ваши штрафы — отличный стартовый капитал. — Взгляд скользит ко мне. — Вам же, Георгий Валерьевич, желаю... скорейшего восстановления. Оно вам очень понадобится. Развод, знаете ли... нервная процедура.

Этот самодовольный ублюдок! Как он смеет?! С таким высокомерием смотреть?! Ярость — внезапная, белая, жгучая — подкатывает к горлу. Я слабо, но резко отталкиваю Римму, делаю шаг к нему. Голос хрипит, срывается:

— Ты чего так на меня смотришь, а? Проблем захотел? Я тебе покажу...

Николай Евгеньевич не отступает. Его улыбка становится только шире, опаснее. Глаза сужаются.

— Ой-ой. Не нервничайте, Георгий Валерьевич. Вам сейчас противопоказано. Иначе — не микро-, а самый настоящий инсульт получите. А вам надо быть на ногах. Судья не будет ждать, пока вы... восстановитесь. — Он делает паузу, наслаждаясь моментом.

В этот момент в его кармане резко вибрирует телефон. Мелодичный, деловой гудок. Он не сводит с меня глаз, достает аппарат, подносит к уху. Его взгляд — насмешливый, пронзительный.

— Да, Зоя? — говорит он громко, отчетливо. Намеренно. — Через час освобождаюсь. Жду. — Пауза. Он смотрит прямо в мои глаза, и в его взгляде — торжество, вызов. — Кстати, Георгия выписывают сегодня.

Зоя... и он? Уже?! Пока я тут... с этой... прилипчивой мымрой… Предательство. Новое. Острое.

Мир сужается до точки. Темнеет в глазах. Сердце колотится бешено, гулко в ушах. Начинаю трястись — мелко, беспомощно, как в лихорадке. Грудь сжимает тисками, воздуха не хватает.

— Гоша! Гоша, милый! Не слушай его! — Римма снова прилипает ко мне, обвивает руками, прижимает мою трясущуюся голову к своей костлявой груди. Ее шепот горячий, лихорадочный: — У тебя теперь есть я! Я! Зоя — прошлое! Она тебя предала! Мы будем счастливы! Я обещаю! Обещаю…

Ее слова тонут в гуле крови. Я закрываю глаза. Отвращение. Злоба. Бессилие. И ледяное понимание: эта сумасшедшая — мое единственное, жалкое пристанище. На сейчас. Перетерпеть. Надо перетерпеть. Пока не наберусь сил.

Холодный фужер минералки покрывается испариной у меня в пальцах. Запах свежесмолотого кофе и теплого круассана из кондитерской витрины смешивается с дорогим одеколоном отца — терпким.

Мы сидим в глубине зала кафе, за столиком у стены, заросшей декоративным мелким плющом. Отец методично листает меню, его пальцы с привычной властностью отстукивают по страницам.

А я нервничаю. Ждем.

— Он опаздывает? — Игнат не поднимает глаз от меню, голос ровный, но в нем — стальной крючок проверки.

— Нет, пап, — бормочу я, сглатывая комок в горле.

— А такое ощущение, что опаздывает.

И тут дверь распахивается. И входит он. Николай.

Он не просто входит — он заполняет пространство. Высокий, шире в плечах, чем я запомнила в больничном хаосе. Темно-серый костюм сидит безупречно, подчеркивая мощную линию спины, узкую талию. Белоснежная рубашка оттеняет легкую бледность кожи, резкие, словно высеченные резцом, черты лица.

Папа откладывает меню с мягким стуком. Его взгляд следит за каждым движением Николая: как он легко отклоняет предложение метрдотеля, как уверенным шагом идет между столиками, не задевая ни одного стула, как его взгляд на мгновение останавливается на отце, оценивающе, без подобострастия.

— Хм, — тихо выдыхает отец, не сводя с него глаз. — Пока все нравится. Николаша держится молодцом.

— Пап! — Шепот вырывается обжигающим. Щеки мгновенно вспыхивают. — Не называй его так!

Игнат поворачивает ко мне лицо. В его глазах — привычная, усталая снисходительность и... едва уловимая усмешка.

— Поздно, Зоинька. Я уже привык. Николаша он и есть Николаша. Для меня. Во такой я бессовестный старик.

Николай подходит к столику. Его тень падает на белую скатерть. Он протягивает руку папе. Твердое, уверенное рукопожатие. Не слишком длинное, не слишком короткое. Достойное.

— Николай Евгеньевич Волков, — представляется он, голос — тот самый, низкий баритон, способный заглушить любой хаос.

— Игнат Федорович, отец Зои, — отзывается отец, его пальцы на миг сжимаются чуть сильнее, проверяя хватку. Отпускает. — Не смущает присутствие престарелого отца? — Вопрос звучит легко, но стальной стержень в нем чувствуется.

Николай поворачивается, его взгляд мягко ложится на меня. В уголках глаз — те самые, резкие морщинки — теплеет.

— Ничуть, Игнат Федорович. Напротив, рад познакомиться. Был бы рад познакомиться и с матерью Зои.

Отец фыркает, но в звуке слышится скорее одобрение, чем насмешка.