Медсестры ахают хором. Одна роняет шприц, который с глухим стуком катится по кафелю.

Брови Николая Евгеньевича резко взлетают на лоб, морщины на лбу углубляются. Такого он тоже не ожидал.

Его четкая линия челюсти напрягается еще сильнее.

— Что? — Аня как-то сразу сдувается. Весь ее боевой пыл гаснет, сменяясь растерянностью. Испугом. Она бледнеет под слоем тоналки и размазанной туши. — Что… ты нес…

— Наш папочка так весь распереживался, — Василиса продолжает сладко, как будто объясняет что-то очевидное ребенку.

Она медленно достает из кармана джинсов… телефон Георгия.

Тот самый, с кожаным чехлом.

— Тебя-то забрал, а телефон забыл, — Она небрежно покачивает гаджетом гаджет. — А там, знаешь… столько интересного. И пароль простенький. Четыре нолика. Будто специально для любопытных дочек. Папочка у нас тупица…

Аня замирает. Ее дыхание останавливается. Глаза становятся огромными, полными чистого ужаса. Она смотрит на телефон и не моргает.

— И там есть… несколько записей… одна из них с кокетливой горничной, — Василиса нажимает пару кнопок. Экран телефона вспыхивает. — Совсем свеженькая. Недельной давности. Папа тебя снял на память, — она поворачивает экран к Ане. — Ты такая старательная девочка… — Василиса прищуривается, — заглатываешь как удав.

— Божечки… — сипит старушка, которая высунулась из палаты, — какие страсти… Я аж передумала Богу душу отдавать.

На экране снятое Гошей с верхней позиции лицо Ани. На ее голове — нелепый кружевной чепчик. Она облизывается, открывает рот, а дальше камера фокусируется на “боевом солдате” Гоши…

Из динамика телефона доносится приглушенное, но отчетливое чавканье и стон Георгия.

— ТАм еще много всякого подобного дерьма… — Вася расплывается в улыбке.

— Нет! — Аня издает дикий, нечеловеческий вопль. Она делает рывок к Васе, пытаясь вырвать телефон. — Отдай! Это подделка! Врешь!

Но Николай Евгеньевич действует быстрее. Он не кричит. Он просто делает один длинный шаг, его рука, сильная и точная, как хирургический инструмент, хватает Аню за предплечье выше локтя. Хватка мертвая.

— ХВАТИТ! — его голос грохочет, как удар грома в маленьком коридоре. Он не повышал тон, но звук такой силы, что все вздрагивают, включая меня. Медсестры замирают, прижав руки ко ртам. — Сейчас же успокойтесь! — Он резко дергает Аню назад, отбрасывая ее к двери ее назад.

Она вскрикивает от боли и страха, спотыкаясь.

— А вы, — Николай Евгеньевич поворачивается к Василисе, его ледяные глаза прожигают ее насквозь, — немедленно уберите это… безобразие!

— А я уже это безобразие разослала всем нашим родственникам, — хвастается Аня, — друзьям нашей милой Анютки…

— А вот правильно! — мою дочь поддерживает старушка. — Этих шалав надо на заборах вешать…

— Аня?! Доченька?! — раздается голос Риммы за поворотом.

— Отведите эту воинствующую семейку на второй этаж в комнату отдыха, пока я узнаю, что с их… главой семейства, — Николай Евгеньевич командует полненькой медсестре, — а вы… — оглядывается на бледную Аню и подлетевшую к ней Римму.

— Мы тоже останемся! — требовательно заявляет Римма. — Мы тоже имеем право.

— Только близкие родственники могут тут быть, — шипит Василиса.

— Аня скоро станет женой твоего папочки… — с ненавистью отвечает Римма. — Любимой женой.

В кармане вибрирует телефон. Один раз, второй раз, тертий… Выхватываю смартфон, а на экране высвечиваются сообщения от родственников и друзей:

“Что это за видео?”

“Что это за порнуха?”

“Это Гоша и Аня?”

Дверь комнаты отдыха открывается без стука. Николай Евгеньевич входит, заполняя проем своей широкоплечей, подтянутой фигурой. Белый халат застегнут, из нагрудного кармана торчит пластиковая ручка.

Запах строгого древесного одеколона с нотками холодного металла и чего-то стерильно-медицинского врывается в душное помещение.

Его взгляд — сканер. Быстро, без суеты, скользит по нам троим. Я сижу, выпрямив спину, локти на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что ногти впиваются в кожу.

Вася прижалась ко мне боком, ее рука все еще дрожит под моей ладонью. Ваня стоит у окна, спиной к комнате, лоб уперся в холодное стекло, кулаки сжаты в карманах худи.

Никто не смотрит на вошедшего. Никто не шевелится. Только Ваня глухо стучит кулаком о подоконник — тук... тук... тук. Ритм моего собственного бешеного сердца.

— Они ушли, — голос Николая Евгеньевича низкий, ровный Ни капли сочувствия, только констатация. — Ваша сестра и племянница. Покинули территорию больницы.

Молчание. Только стук Вани.

— Успел услышать фрагмент их разговора у выхода, — продолжает он, не меняя интонации. Его темные, слишком наблюдательные глаза прикованы ко мне. — Намерены направиться в полицию. Писать заявление. Инициатива, судя по тону, исходила от матери.

Вася резко отрывает голову от моего плеча. Ее глаза, еще красные от слез, теперь вспыхивают холодным, вызывающим огнем. Она фыркает, коротко, презрительно.

— Пусть пишут! — голос ее звенит, как разбитое стекло. — Я не боюсь! Да и насрать мне! Все теперь знают, что Аня — шлюха.

Николай Евгеньевич лишь слегка приподнимает бровь, оценивая ее вспышку. Его внимание снова на мне. Он ждет моей реакции. Ждет истерики, криков, угроз. Не дождется.

Я медленно разжимаю пальцы. Ладони влажные. Встаю. Платье прилипло к спине. Пахну потом, стрессом и остатками своего "Шанель № 5", который теперь кажется мне духами предательства.

— Вопрос с заявлением мы решим позже, — говорю я, удивительно спокойно. Смотрю ему прямо в его проницательные, усталые глаза. Вежливо, почти холодно добавляю: — Благодарю вас за информацию, Николай Евгеньевич.

Он кивает, коротко, деловито.

— Пациент, — произносит он следующее, и в его голосе впервые появляется едва уловимая нотка профессионального удовлетворения. — Георгий Валерьевич пришел в сознание. Состояние стабилизировано. Жизни ничего не угрожает. — Он делает едва заметную паузу, его губы подрагивают в подобии сухой усмешки. — Если не считать, разумеется, праведного гнева супруги. Поэтому, — его голос становится тверже, властнее, — для обеспечения безопасности пациента и предотвращения... непредвиденных осложнений, я лично сопровожу вас к нему.

Я фыркаю. Звук получается резким, грубым в тишине комнаты.

— Признайтесь, доктор, — цежу сквозь зубы, подходя к нему ближе. Запах его одеколона и чего-то антисептического бьет в нос. — Вам просто нестерпимо любопытно. Утолить праздный интерес. Посмотреть, как разваливается чужая жизнь вблизи. Увлекательное шоу, правда?

Он не отступает ни на шаг. Не моргнет. Его спокойствие — броня. Он медленно выдыхает, и его дыхание пахнет крепким кофе и мятной жевательной резинкой.

— Потому что я единственный здесь, — говорит он так же тихо, но с невероятной силой, — кто может контролировать ситуацию. Кто не побежит пересказывать услышанное и увиденное по палатам любопытным теткам, жаждущим подробностей вашего... семейного краха. Порядок требует жертв. Иногда — в виде личного времени главврача.

Его аргумент неопровержим. Гневливая старушка в палате, сплетницы-медсестры... Да, они уже ждут продолжения. А он... он хочет закрыть занавес. Сейчас. На его условиях. Я чувствую усталость, внезапную и всепоглощающую. Как будто кости стали ватными. Киваю. Коротко.

— Если бы я хотела его порешить, Николай Евгеньевич, — говорю я ядовито, — я сделала бы это сегодня днем. При свидетелях. И с куда большим драматизмом. — Делаю паузу, наслаждаясь его непроницаемым взглядом. — Сейчас? Я буду только рада посмотреть на него. Слабого. На больничной койке. Без его дорогих часов и самодовольной улыбки. Настоящего. Жалкого.

Николай Евгеньевич смотрит на меня долго. Его лицо — маска. Только в уголках губ — легкая тень чего-то... понимающего? Осуждающего? Невозможно сказать.

— Выбор прост, — произносит он наконец, его баритон звучит как приговор. — Либо вы идете к мужу сейчас. В моем присутствии. Либо я вежливо, но настойчиво попрошу вас покинуть больницу до утра.