Гнев подкатывает к горлу горячим, кислым комком. Я чувствую, как на шее набухают вены, как дрожат руки. Сейчас или никогда.

— Помоги ему! — Мой голос вырывается резко, слишком громко для этой тишины библиотеки. — Слышишь, папа? Гоше нужна помощь! Твои деньги, твои связи! Его бизнес рушится из-за этой… из-за твоей любимицы! Из-за Зои!

Он не шевелится. Только тяжелые веки чуть приспущены.

— Римма, снизи тон, — говорит он спокойно, без повышения голоса. Но в этой ровности — сталь. — Если Георгий мужчина, он сам выплывет. Не мальчик.

«Сам выплывет»? Когда его намеренно топят?! Зоя с ее адвокатами, с папиными архивами банковских переводов!

Она уничтожает его, и папа ей опять помогает уничтожать Гошу.

— Ты всегда ее любил больше! — Выкрикиваю я, и голос срывается на визг. Слезы жгут глаза, но я не дам им упасть. Не перед ним. — Всегда! Она твоя золотая девочка! А я? Я что? Мебель? И даже сейчас! Даже сейчас, когда она виновата… виновата в смерти моего внука! Твоего правнука! Она довела Аню до выкидыша своим психозом, своими бриллиантами, своей ненавистью! А ты? Ты на ее стороне! Ты финансируешь ее войну против того, кого… кого любит твоя внучка!

Я задыхаюсь. Библиотека плывет перед глазами. Запах старой бумаги и кожанных переплетов смешивается с моим собственным, едким потом и сладкими духами. Папа медленно поднимает руку, берет чашку с черным кофе. Делает крошечный глоток. Спокойно. Как будто я не ору тут как сумасшедшая.

— Пап! — В дверь врывается Аня. Ее лицо — маска страдания, заплаканное, опухшее. Она бросается ко мне, цепляется за руку, но ее глаза — полные слез и немого укора — устремлены на деда. — Дедушка! Как вы можете?! Вам совсем не жалко меня? Не жалко моего малыша? Я потеряла ребенка! Из-за них! А вы… вы помогаете тете Зое добить Гошу? Добить нас?!

И тут что-то в отце ломается. Терпение, всегда такое бездонное иссякает. Он РЕЗКО встает. Кресло с грохотом отъезжает назад по дубовому полу. Его лицо, обычно непроницаемое, искажено яростью. Настоящей, первобытной. Он никогда так не смотрел на меня. Никогда.

— Жалко?! — Его голос гремит, как удар грома, заставляя содрогнуться даже толстые стены библиотеки. Он тычет пальцем, толстым и узловатым, прямо в лицо Ане. Она взвизгивает и отшатывается ко мне. — Мне жалко МАЛОЛЕТНЮЮ ШАЛАВУ, которая раздвинула ноги перед мужем своей же тети?! Перед женатым мужчиной?! У которой мозгов не хватило даже на резинку?!

Аня ахает, как от пощечины. Ее лицо белеет, губы дрожат. Я пытаюсь прикрыть ее, но отец уже поворачивается ко мне. Его глаза — раскаленные угли.

— А тебе, Римма, не жалко?! — Он орет так, что стекла в книжных шкафах дребезжат. — Не жалко, что ты воспитала… ЭТО?! Что у твоей дочери в голове вместо мозгов — одна идея фикс: соблазнить взрослого, чужого мужика?! Ты что, маньячку растила?! Или сама ей мозги запудрила, подложила под того, кто когда-то выбрал не тебя, а твою сестру?!

Каждое слово — удар ножом. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Он прав. Черт возьми, он прав в самой страшной части. И от этого больно в сто раз сильнее.

— Вы… вы опозорили меня! — Отец не унимается. Он шагает к нам, его тень накрывает нас, как саван. — Перед всей семьей! Перед всеми, кого я знаю! Кто теперь посмотрит на эту… — он снова тычет пальцем в Аню, — …на эту шлюху?! Кому она теперь нужна?! Никто! Все знают! Все смеются! Все обсуждают, как она сосала Георгия! На кухне! В костюме горничной! Видео это видел весь город!

Аня рыдает, пряча лицо у меня на плече. Ее тело сотрясают судороги. Я чувствую влагу ее слез сквозь блузку, ее дрожь. Но отец неумолим. Он наклоняется к ней, его дыхание горячее.

— И если ты, тупая девчонка, не возьмешься за ум, не отвалишь от этого подонка и не попытаешься хоть как-то исправить свою испорченную репутацию, — он шипит, как разъяренный змей, — я тебя от греха подальше в монастырь упрячу! С глаз долой! Чтоб семью мою дальше не позорила!

— Папа! — Вопль вырывается из меня. Боль, обида, дикая злость на него, на Зою, на весь этот несправедливый мир, сливаются воедино. — Ты не имеешь права! Ты… ты всегда был плохим отцом! Для меня! Ты никогда меня не любил! Никогда! Только ее! Всегда только Зою!

Бешенство, слепое и разрушительное, охватывает меня. Я отталкиваю Аню, шагаю к ближайшему стеллажу. Мои пальцы натыкаются на тяжелые, в кожаном переплете тома. Не думая, хватаю первый попавшийся. Швыряю его на пол перед отцом. Книга с глухим стуком падает, раскрываясь, страницы веером. Пахнет разорванной бумагой и пылью.

— Римма! — рев отца заглушает все. — Прекрати!

Но я уже не могу. Я хватаю вторую книгу, третью… Швыряю их на пол, на стол, в сторону его кресла. Тяжелые фолианты падают с глухими ударами, рассыпая страницы, ломая переплеты. Библиотека наполняется грохотом падающих книг и моими безумными рыданиями. Я разрушаю его святыню. Как он разрушил мою жизнь. Как разрушила ее Зоя.

— ЕЩЕ ОДНО ДВИЖЕНИЕ! — Его голос громыхает. Он стоит посреди хаоса из книг, лицо багровое, но голос вдруг стал ледяным, смертельно опасным. — Еще одно движение, Римма, и твоего имени… и имени этой… — он кивает на Аню, — …не будет в моем завещании. Ни копейки. Ни на что. Вы мне больше не дочери. Вы — позор. И я не потерплю такого неуважения в моем доме. Ни сейчас, ни никогда.

Я замираю с очередным тяжелым томом в руке. Дыхание захватывает. Завещание. Его состояние. Наше будущее. Аня рядом застывает, всхлипывая, ее глаза — огромные от страха, устремлены то на меня, то на деда. Тишина.

Отец медленно выпрямляется. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, блуждает между мной и Аней.

— С этого момента, — говорит он тихо, но каждое слово врезается в память, — вы делаете выбор. Последний шанс исправить хоть что-то в своей жалкой жизни. Выбираете. Семью. Или этого дебила Гошу.

Он смотрит на Аню. Потом на меня. Ждет.

Аня вдруг делает шаг. Не ко мне. От меня. Она отступает, прижимаясь к краю разорванного книжного шкафа, ее испуганный взгляд скользит по моему лицу, полному слез и ярости, и останавливается на лице деда.

На его каменной, непреклонной позе. Намек на силу. На деньги. На защиту от мира, который теперь презирает ее.

— Я… я с дедушкой, — шепчет она, голос дрожит, но в нем слышится облегчение труса, нашедшего сильного покровителя. — Я… я исправлюсь, дедушка. Я обещаю… Прости меня…

Предательница. Моя же кровь. Моя дочь. Сердце разрывается от боли и дикой обиды. Я смотрю на нее, на ее жалкое, испуганное лицо, потом — на отца. На его лицо, где мелькает что-то похожее на презрительное удовлетворение.

— Я выбираю Гошу! — кричу я, и голос мой — хриплый, надломленный, но полный безумной решимости. — Любить — это не предавать! Не бросать в беде! Аня… — я бросаю на дочь взгляд, полный ледяного презрения, — …предательница. Ты не знаешь, что такое любовь! Никогда не знала! А я знаю! И я выбираю быть с тем, кого любила все эти годы! Даже если он… если он… — голос срывается, но я выпрямляюсь, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — …даже если он не мой! Я его люблю! А ты… — я плюю слова в лицо отцу, — …ты и Зоя… вы просто… расчетливые твари! Я буду с Гошей! Нет у тебя больше дочери.

Я разворачиваюсь и иду к двери, оставляя за спиной хаос из книг, плачущую дочь-предательницу и отца, который никогда не был мне отцом.

— Господи, Римма, — вздыхает папа, — ты же все равно приползешь обратно. Как обычно.

Пальцы Риммы шарят по моей груди, застегивая рубашку. Пуговицы выскальзывают из дрожащих пальцев. Я пытаюсь помочь, но рука — ватная, непослушная. Просто висит плетью.

— Все хорошо, Гошенька, — ее шепот шипит у самого уха, горячий и сладковатый от помады. — Тише, тише. Все сделаю сама. Теперь я с тобой.

Она тянет меня за руку, заставляя сесть. Кровать скрипит жалобно. Мир плывет перед глазами — белые стены, серая плитка, ее лицо, расплывшееся в торжествующей улыбке. В висках стучит — тук-тук-тук, будто маленький молоточек бьет изнутри. Голова тяжелая, как чугунный котелок.