Она замолкает. Просто стоит, прижавшись, дыша неровно. Я стою, обняв ее, гладя по спине. Слушаем вместе гул больницы. Шаги где-то далеко. Голоса из палат. Монотонный писк какого-то прибора. Проходит минута. Две. Тишина между нами теперь другая — не неловкая, а уставшая, принятая.

И вдруг — как взрыв. Из-за поворота, куда ушел Ваня, доносится его дикий, перекошенный яростью крик:

— ОТПУСТИ МЕНЯ, КОЗЛИНА! ДА ТЫ КТО ТАКОЙ?! Я ТЕБЕ РУКИ ОТОРВУ! ПУСТИ!

В ответ на возмущенные крики моего сына ему отвечает низкий, строгий, властный мужской голос, перекрывающий подростковый визг:

— Успокоился! Где твои родители? А ну, прекрати вырываться! Вот же истеричка!

— Да сам ты истеричка! — орет громче, выпуская из себя всю ярость и обиду, — БЕЗ РОДИТЕЛЕЙ ОБОЙДУСЬ! Я ТЕБЕ РОЖУ НАЧИЩУ!

Раздается звук борьбы, шарканья ног по плитке. Я переглядываюсь с Васей.

Мы оборачиваемся на шум.

На десять минут отошел и уже куда-то влип. Готовлюсь к серьезным жалобам.

Из-за угла показываются двое. Высокий, широкоплечий мужчина в идеально сидящем темно-сером деловом костюме. Поверх пиджака небрежно, как плащ, накинут белый врачебный халат, расстегнутый спереди. Одной сильной рукой он крепко держит Ваню… за ухо. Мой сын, багровый от бешенства и унижения, корчится, пытаясь вырваться, но мужчина держит его железной хваткой, заставляя идти впереди себя. Ваня брыкается, как жеребенок, но бесполезно.

Мужчина останавливается перед нами. Его лицо — с резкими, волевыми чертами, сейчас напряжено и строго. Темные глаза, умные и усталые, с легкой искоркой раздражения, скользят по мне, потом по Васе, оценивающе. Он не повышает голоса, но его тон заставляет меня замереть, как школьницу перед директором:

— Ваш? — он негромко, но отчетливо бросает, слегка дергая Ваню ухо, который тут же пытается вырваться, но боль в ухе заставляет его зашипеть и затихнуть.

Взгляд мужчины прикован ко мне. В нем вопрос, ответственность и обещание порядка.

Высокий. Очень. Его рост заставляет Ванечку выглядеть вдруг таким… мелким и потерянным, несмотря на весь его бунт. Седые пряди кое-где выглядывают в русых волосах, а в уголках глаз пролегли четкие строгие линии морщин.

Его лицо… Линия челюсти. Четкая. Твердая. Будто высеченная из гранита резцом скульптора, не терпящего неточностей. Она напряжена сейчас, скулы резко очерчены под гладко выбритой кожей.

Он не отпускает Ваню. Его пальцы, длинные, сильные, с коротко подстриженными ногтями, впились в ухо сына не с жестокостью, а с неумолимой эффективностью. Так держат опасную, но мелкую дичь.

— Ваш? — повторяет он.

Голос низкий, баритон, без повышения тона.

— Наш, — я делаю шаг вперед. — Что он натворил.

— Ничего! — рявкает Ваня, и мужчина толкает его в спину, вынуждая оказаться в моих объятиях. — Вот же урод…

— Ваш волчонок только-что отпинал урну у крыльца больницы, обломал ветки у молодой яблони и пытался оторвать перилла…

— В жопу себе зассунь…

— Тихо, — цыкаю я на Ваню, и его от меня оттаскивает Вася.

— На мое тихое замечание я получил такой отборный мат, что даже бы мой дедушка удивился…

— Это я тебе еще не все высказал!

— Ваня заткнись, — Вася прижимает ладонь ко рту Вани. — Тише! Этот же мужик ни в чем не виноват…

— Ваш сын портит чужое имущество…

— У него стресс, — слабо улыбаюсь, — но я вас поняла. Я возмещу больнице ущерб и… — оглядываюсь на сына, — извинись немедленно.

Ваня возмущенно выпучивает на меня глаза, и я повторяю за ним. Теряется, фыркает и и прищуриваюсь:

— Ты лучше, Ваня.

— Чо он полез ко мне…

— Ваня! — повышаю я голос.

— Извините!

Ваня извиняется таким тоном, которым обычно посылают в пешее эротическое. С издевкой добавляет:

— Я больше не буду! — и шепотом добавляет. — Козел…

— Ваня, блин… — его одергивает Вася, а незнакомец милостиво вздыхает.

— Да чо он ко мне пристал? Я его ваще не трогал! А стоило тронуть!

— Господи, дожился, — мужчина медленно моргает, — мне угрожает какой-то агрессивный птенец.

Я по его пристальному взгляду, направленному на моего сына, понимаю, что этот человек — не просто врач. Он — система. Жесткая, отлаженная, безжалостная к слабостям.

Он — воплощение порядка. И мой взбесившийся сын только что врезался в эту систему лбом.

— У вас тут кто? — вновь смотрит на меня и застегивает халат.

— Муж.

— Тогда это многое объясняет. С чем?

— Микроинсульт.

— Жить будет, — идет дальше по коридору, а когда проходит мимо Ваня, то шутливо щелкает его по лбу, — поддержат около недельки и домой отпустят. Не психуй. Похорон не будет.

— Да лучше бы он сдох! — с неожиданной яростью кричит Ваня.

Главврач останавливается с прямой спиной и медленно оглядывается. Ваня дышит тяжело, весь пошел красными пятнами гнева, а в глазах застыли слезы.

— Не стоит желать родному отцу смерти.

— Да что ты знаешь?! — моего сына на части рвет чистая ярость. — Он мне больше не отец!

Сжимает кулаки и орет вглубь коридора:

— Ты слышишь?! Ты мне больше не отец! Нет у меня больше отца! Нет!

Тут мое материнское сердце не выдерживает. Я всхлипываю, прикрываю нос и рот дрожащей ладонью и всхлипываю.

Ване больно.

Для меня Георгий был мужем, а для моих детей — отцом.

Он предал даже не меня, а наших детей, в сердцах которых надолго поселится боль и разочарование.

— Да и не нужны вы ему! — раздается позади меня истеричный и обиженный голос Ани.

Оглядываюсь.

Боже, какая жалкая картина.

Аня стоит в нескольких шагах, прислонившись к стене, будто не в силах держаться вертикально сама. Ее шифоновое платье — то самое, воздушное, невинное, в котором она позировала перед зеркалом у меня дома — теперь жалко висит на ней мешком. Оно мятое, грязное.

На бедре — огромное, ржаво-бурое пятно засохшей крови, страшное и откровенное.

— Да, — она тычет и в меня пальцем, — и ты тоже не нужна.

Шум распахнутой двери, как по сигналу, притягивает любопытные взгляды. Из соседних палат и постов высыпают медсестры. Молодые, не очень, в белых халатах и стоптанных тапочках. Одна прижимает руку к груди, вторая округляет глаза, третья просто стоит, замерев с подносом, забыв о делах. Женщины. Любопытство у них в крови.

— А вот и наша главная шалава объявилась, — Василиса медленно, как хищница, разворачивается к Ане.

Голос у нее звонкий и решительный.

— Ты за свои слова ответишь…

Она смотрит прямо на Аню. Дышит ртом, часто, поверхностно, как загнанное животное. Каждое дыхание — свистящий звук, полный боли и бессильной злобы.

Готова кинуться в драку.

— Ой, — полненькая медсестра округляет глаза и шепчет главврачу, — Николай Евгеньевич, а что тут происходит?

— У вас работы нет? — Николай Евгеньевич мрачно смотрит на нее.

— Есть, — медсестра кивает и мило улыбается, — но в другом крыле. Вот туда и иду.

Она делает вид, что идет, но лишь отступает на пару шагов, сливаясь с группой других сестер. Все они — зрители в первом ряду.

— Это я-то шалава? — хрипит Аня.

Волосы, уложенные когда-то в тот «небрежно-сексуальный» пучок, теперь растрепаны. Русые пряди выбились, слиплись на висках и шее от пота и слез. Лицо… Оно не просто распухло от рыданий.

Оно искажено гримасой такой первобытной, дикой ярости, что кажется чужим, нечеловеческим. Кожа красная, воспаленная, особенно вокруг глаз. Тушь размазана в черные, жирные круги.

Вот тебе и ангелочек.

— Девочки, — Николай Евгеньевич вздыхает, — я напоминаю, вы находитесь в больнице. И вы нарушаете покой моих пациентов.

— Вот-вот, — согласно кивают медсестры хором, но их глаза горят азартом, а у одной даже мелькает смартфон в руке.

— Как ты думаешь, моя хорошая, — Василиса не обращает внимания ни на Николая Евгеньевича, ни на медсестер. Она делает еще два шага к Ане, сокращая дистанцию. Голос ее становится сладким, ядовитым. — Твои одногруппники будут рады посмотреть, как ты в костюме горничной… — она делает театральную паузу, наслаждаясь внезапной мертвой тишиной в коридоре, — …отсасываешь моему отцу? Прямо на кухне в нашем доме.