— С матерью? Ха. Сначала я должен тебя одобрить, Николаша. Основательно. А потом... потом вас обязательно ждет общий семейный ужин.

Николай не моргнул. Не поправил насчет "Николаши". Только легкая, почти невидимая искорка промелькнула в его темных глазах. Он легко кивает.

— Ожидаемо.

Игнат пожимает ему руку еще раз, теперь уже явно одобрительно. Похлопывает по костяшкам.

— Ну, садись, садись, Николаша. Не стой столбом.

Я сижу, чувствуя, как жар от щек расползается по шее, до самого декольте. Молчу. Словно язык прилип к нёбу. Николай снимает пиджак, вешает его на спинку стула рядом со мной. Его рукав из тонкой шерсти на миг касается моего плеча. Искра. Садится. Поворачивается ко мне.

— Почему так смущена, Зоя? — Его голос тише, теплее, чем с отцом. Пальцы лежат на столешнице — длинные, сильные, с аккуратными ногтями. — Щеки как маков цвет.

— Ой, да присоединяюсь к вопросу! — Отец подливает масла в огонь, его глаза лукаво щурятся. — Что случилось, доченька?

Я отпиваю глоток ледяной минералки. Шипит на языке, обжигает горло.

— Чувствую себя... не взрослой теткой, — выдыхаю я, избегая их взглядов, смотря на узор на скатерти. — А... школьницей.

Отец протягивает руку через стол, его шершавая ладонь накрывает мою на мгновение.

— Для меня ты всегда будешь девочкой, Зоинька. Как и твоя сестра... — Он делает паузу, и в его голосе появляется знакомая, едкая горечь. —...хотя та, надо признать, очень противная девочка. Совсем голову потеряла.

Николай берет меню, но не открывает. Его взгляд скользит между нами, впитывая напряжение.

— Кстати, о вашей дочери, Игнат Федорович, — говорит он ровно. — Георгия сегодня выписали. Забрала Римма Игнатовна.

Игнат тяжело вздыхает.

— Ну что ж... — Он отодвигает стакан с водой. — Может, хоть теперь угомонится? Ведь получила же, чего так жаждала. Своего Гошеньку... в беде и без гроша. Теперь ее крест. Тащи на себе, Римма. — Он качает головой, потом резко поворачивается к Николаю. Его взгляд становится пристальным, испытующим. — А у тебя, Николаша, какие желания? Какие надежды на эту жизнь?

Николай откладывает меню. Складывает руки перед собой. Его поза прямая, уверенная, но без напряжения.

— Желания просты, Игнат Федорович. Быть счастливым. — Его взгляд, теплый и тяжелый, ложится на меня. Потом возвращается к отцу. — А надежды... Я доволен тем, что имею. Заведывать городской больницей — дело, которому я посвятил жизнь. Всегда хотел быть врачом, помогать. Возможно, вам это покажется... — он ищет слово, —...недостаточно амбициозным? Особенно на фоне вашей семьи. Бизнес, капиталы... Меня это никогда не прельщало.

Отец хмыкает. Неодобрительно? Нет, скорее с неожиданным интересом.

— Бизнесом пусть дочь моя занимается. И внуки. — Он кивает в мою сторону. — А ты... ты готовься, Николаша. К вечным жалобам. На артрит. — Он потирает колено. — На больную спину. — Корчится, изображая страдание. — На слабое сердце, бессонницу, шум в ушах... Гастрит… — Глаза папы сверкают азартом, он явно наслаждается моментом.

Николай Евгеньевич наклоняется вперед. Его темные глаза сужаются, в них вспыхивает тот самый, знакомый по больнице, острый огонек — смесь ума и вызова. Уголки губ приподнимаются в едва уловимой, но отчетливой ухмылке.

— Такими угрозами, Игнат Федорович, меня не напугать, — произносит он тихо. — Я врач. К жалобам привык. Даже к... творческим.

Отец тоже подается вперед через стол. Их лица теперь ближе. Два сильных, волевых мужчины, меряющиеся взглядами. В воздухе трещит напряжение, но в нем нет вражды. Есть азарт. Папа щурится.

— А чем тебя можно напугать, Николаша? А? — шепчет он с подковыркой.

Николай не отводит взгляда. Его палец бесшумно стучит по скатерти. Он медленно переводит взгляд на меня, потом снова на отца. Голос звучит ровно, но в нем — железная уверенность:

— Тем, что я не буду приглашен на тот самый семейный ужин. Вот это... да. Это было бы досадно.

Тишина. Игнат замирает. Потом раздается его громовой, раскатистый хохот. Он откидывается на спинку стула, хлопая себя по колену.

— Ах ты хитрая бестия! — Он снова протягивает руку через стол, хватает ладонь Николая и трясет ее с силой. — Приглашен! — рявкает он, и в его глазах — чистое, почти мальчишеское одобрение. — Обязательно приглашен! Готовься, доктор! Жена-то у меня тоже любит жаловаться.

Николай улыбается. Широко, открыто. Белые зубы сверкают. Он смотрит на меня, и в его взгляде — тепло, облегчение и обещание.

— Тогда меня, Игнат Федорович, — говорит он и его колено под столом касается моего, — теперь уж точно ничем не напугать.

Я сижу, чувствуя, как жар сменяется странным, сладким покалыванием где-то глубоко внутри. Отец смеется. Николай улыбается.

Стою у калитки родительского дома.

Останавливается знакомый темно-серый седан. Дверь открывается, и он появляется.

Николай. Долгожданный гость.

Высокий, подтянутый, в простой светлой рубашке с закатанными по локти рукавами

Позднее вечернее солнце золотит его русые с проседью волосы. Он замечает меня, задерживает взгляд, и по его лицу медленно, как рассвет, расползается та самая улыбка.

Теплая, чуть усталая, с лучиками морщинок у глаз. Он делает первый шаг по дорожке, усыпанной мелким гравием, который хрустит под его уверенными шагами.

Сердце екает. Губы сами собой тянутся ответить улыбкой, в груди что-то сладко сжимается. Я открываю рот, чтобы прошептать «Привет…», но…

— А вот и мой будущий зятек! — Голос мамы, звонкий и полный неудержимого восторга нарушает вечерню тишину.

Она буквально вылетает из распахнутой калитки, сметая меня локтем. На ней яркий сарафан в цветочек, а в глазах — знакомый огонь охотницы за семейным счастьем. Мои щеки мгновенно вспыхивают, как два спелых помидора.

— Ма-ам! — шиплю я, пытаясь ухватить ее за рукав. — Тихо! Что ты!

Но мама лишь машет рукой, сдувая мои протесты как назойливую мошку.

— Тихо чего? Старый-то зять, Гоша эта тряпка, мне и не нравился никогда! Высокомерный индюк! — Она уже бежит к Николаю, легкая, быстрая, как девочка, хотя ей за шестьдесят — А этот… этот прямо картинка! Вот радость-то!

Она подбегает к Николаю, который замер у машины с вежливым, но слегка ошарашенным выражением лица. Мама кружит вокруг него, словно оценивая породистого жеребца на ярмарке. Ее взгляд, острый и всевидящий, скользит по его плечам, останавливается на руках, опускается к обуви.

— М-м-м, — протяжно мычит она, явно довольная осмотром. — Крепкий. Видно, руки знают работу. И взгляд… взгляд честный. Не то что у того хама! — Она резко останавливается прямо перед ним, закидывает голову, чтобы встретиться глазами. — Зинаида Семеновна! Мама Зои! Очень, очень рада тебя видеть, сынок! — И прежде чем Николай успевает что-то ответить или хотя бы кивнуть, она бросается ему на шею, крепко обнимая. Ее голос звучит прямо у него над ухом, громко и радостно: — Теперь буду любоваться! А не морщиться, глядя на эту Гошину спесь!

Показывается папа. Опирается на косяк калитки, руки в карманах дорогих льняных брюк. Губы тронуты привычной усмешкой.

— Зин, опомнись, — говорит он сухо, но в глазах — искорка. — Я сейчас заревную. Отпусти Николашу, а то новый не успел войти, а ты уже на шею вешаешься.

Мама Зинаида фыркает, но отпускает Николая. Ее лицо сияет.

— Ой, ревнивец нашелся, — фыркает она, уже возвращаясь обратно к папе. — Идем, Коленька, проходи! — Она машет рукой в сторону дома, подталкивая папу обратно на территорию дома. — Не задерживай гостя на пороге!

Родители скрываются за калиткой. Мы остаемся с Николаем одни на солнцепеке. Воздух снова наполняется стрекотом кузнечиков и густым запахом роз. Коля делает последний шаг ко мне. Его тень накрывает меня, дарит желанную прохладу. Он легко приобнимает меня за талию, притягивая чуть ближе.

Его пальцы теплые и твердые даже сквозь тонкую ткань моего платья. Запах его одеколона — древесный, с холодной ноткой мяты — смешивается с запахом нагретого солнцем хлопка его рубашки.