Две дуры, возомнившие, что их дешевые уловки и юная плоть могут что-то значить против двадцати лет жизни, ума и... холодной ярости.

Георгий рядом. Его пальцы, только что застегивавшие колье, еще висят в воздухе у моей шеи. Прикосновение было мимолетным, но ощущение жирной гадливости осталось. Как от старой улитки.

Улыбаюсь ему, широко, сладко, играя в счастливую жену. Внутри — лед.

— Мамочка, — вдруг шепчет Василиса, прижимаясь ко мне плечом.

Ее голосок неестественно звонкий, слишком громкий для шепота. Глаза — огромные, темные, но не от восхищения. В них мечется что-то дикое. Страх? Нет. Ревность. Детская, бессильная ревность:

— Поцелуй папу.

Смотрю на нее.

Внимательно. Она знает. Черт возьми, она знает про Аню, про папину новую радость. Знает и боится, что если я сорвусь, если правда вырвется наружу, ее мир — этот дом, семья, папа — рассыплется в пыль.

Щемит сердце, но не жалостью. Гневом. К нему. К этой ситуации. К ее наивной вере, что молчание спасет.

— Наша мама просто обалдела от подарка, — Голос громкий, нарочито-веселый, фальшь режет слух. — Но я согласен, не хватает поцелуя? Мне придется инициативу проявлять!

Он нависает. Запах его древесного одеколона с перцем теперь смешан с чем-то... чужим. Духами Ани? Пальцы впиваются в мои плечи — жесткий, собственнический рывок. Тянет к себе. Я инстинктивно откидываю голову, но он сильнее. Его губы прилипают к моим.

Горячие, влажные. Настойчиво. Требовательно. И... язык. Противный, скользкий, лезет в рот! Я мычу, пытаюсь отстраниться, давясь от омерзения. Он держит. Секунду. Вечность. Наконец отпускает. Я резко отшатываюсь, прикрываю рот тыльной стороной ладони. Шок. Отвращение подкатывает к горлу кислой волной.

— Зоя, — говорит он громкой и решительно. Голос хрипловат. — Чтобы ни капли сомнения! Люблю тебя, как в первый день! Сильнее с каждым годом! С каждым днем!

Господи, какой же он тупой актер! Весь этот спектакль — ради Ани. Чтобы отвести от нее мои подозрения, успокоить и отвлечь от этой малолетней дуры.

Аня сидит, как истукан. Весь ее хрупкий "ангельский" образ треснул. Лицо белое, как скатерть. Глаза — огромные, черные дыры ненависти и ужаса. Она смотрит на Гошу, на меня, на это проклятое колье, пылающее у меня на шее. Ее пальцы судорожно сжимают край стола, костяшки белеют. Все ее тело мелко дрожит, будто под током. Она тяжело дышит, рот приоткрыт.

Гоша потирает переносицу, морщится. На его смуглой шее, чуть выше ворота рубашки, проступают розовые пятна — маленькие, но явные. Аллергия. Мой милый подарок начинает работать.

Я хорошенько потерла эти шикарные платиновые часы о грязного, пушистого кота у мусорных баков.

Шерсть, слюни, блохи — все там, на ремешке, прижатом к его потной коже. Он шмыгает носом, почти незаметно. Скоро опухнет и начнет громко чихать.

Да, у моего мужа жуткая непереносимость на кошачью шерсть.

— Па, ты как? — спрашивает Василиса.

— Нос чешется, — он бурчит, отворачиваясь, и снова шмыгает. Звук противный, хлюпающий. Он тянет платок из кармана. — Все хорошо.

Аня вскакивает. Стул с грохотом падает назад. Все взгляды — к ней. Ее лицо искажено гримасой боли. Или ярости? Она хватается за живот обеими руками, сгибается пополам.

— А-а-ах! — вскрикивает она — высоко, пронзительно, как в плохом театре. — Ма-а-ам! Живот! Ой, больно! Ребеночек… мой ребеночек!

Она оседает на пол, как подкошенная, рыдая. Белое шифоновое платье пачкается о ковер. Она корчится, прижимая руки к низу живота.

— Анечка! — Римма срывается с места, опрокидывая свой стакан. Малиновый компот растекается по белой скатерти, как кровь. Она падает на колени рядом с дочерью, обнимает ее, прижимает к себе. — Что с тобой?! Господи! Ребеночек! — Она мечется взглядом, ища помощи, обвинения. — Зоя! Георгий! Сделайте что-нибудь! Вызывайте скорую!

В гостиной — какофония: рыдания Ани, причитания Риммы, шмыганье Гоши, который теперь чихает — раз, другой, громко и беспомощно.

Ваня замер с куском утки на вилке, глаза круглые. Василиса… Краем глаза я ловлю ее взгляд. Она сидит очень прямо и с ненавистью смотрит на двоюродную сестру.

Да, она все знает.

Хаос нарастает. Гоша чихает снова, а по его лицу расползаются розовые пятна аллергической реакции.

Римма орет, тряся Аню. Аня стонет про ребеночка.

Вот это цирк, конечно.

— Нам надо с тобой поговорить, — подаюсь в сторону Васи и хватаю телефон со стола с громкими причитаниями, — все, звоню-звоню в скорую! Держись, Аня! Да что же это такое?

Гоша громко чихает, прячет лицо в платке и обходит стол, и Аня стонет громче.

— Все будет хорошо, — он наклоняется к Ане.

— А если нет?! — Римма поднимает на него в лицо. — Я этого не прощу… — Тайком зыркает на меня и шипит Гоше, — слышишь.

— Скорая будет долго ехать, — Гоша обеспокоенно шмыгает носом и решительно подхватывает рыдающую Аню на руки, — я ее сам отвезу.

И я вижу на белом воздушном шифоне кровавое пятно.

Въедливый, тошнотворный запах хлорки и йода смешивается с моим собственным потом и духами Ани — сладкой ванильной дрянью, от которой меня теперь просто воротит.

Она вся съежилась на кушетке, трясется и громко всхлипывает. Каждый ее всхлип дергает по моим нервам.

Голова раскалывается, в висках стучит — тук-тук-тук, будто молотком бьют. В горле першит, нос заложен намертво, а глаза зудят так, что хочется вырвать их когтями.

Моя аллергия проснулась.

— Успокойся, Анют, — выдавливаю я сквозь зубы, сдавленным шепотом.

Голос хриплый. Внутри — вулкан.

Хочется тряхнуть ее, заорать: «Заткнись, дура!» Чтобы она замолчала раз и навсегда, но вместо этого я говорю:

— Врач же сказал, что ты в порядке…

— В порядке?! — Римма взрывается визгами. Она мечется по крохотному кабинету, ее дешевый парфюм бьет в нос резкой нотой. — В ПОРЯДКЕ?! У моей дочки случился выкидыш! Из-за тебя и из-за Зои! Из-за вашей проклятой годовщины!

Чихаю. Громко, с надрывом. Весь трясусь. Глаза слезятся, шея горит огнем под воротником рубашки. Вытираю нос платком — уже мокрым, противным. Дышать тяжело, как будто грудь сжали тисками. Опух. Я чувствую, как отек поднимается выше, сдавливая горло. Аня приподнимает лицо, залитое слезами, тушь размазана, как у жуткого клоуна.

— Ты ее еще любишь, Гоша, — шепчет она в ладони, голос прерывистый, полный жалкой обиды. — Любишь сильно… А меня… использовал… Мне такие подарки не платишь… Мне какую-то дешевку сегодня кинул…

Смотрю на Аню — на ее распухшее от слез лицо, на грязное шифоновое тряпье. Где мой ангелочек? Где наша сладкая тайна?

Остались только проблемы. Сплошные проблемы, слезы и этот мерзкий запах ванили. Раздражение клокочет внутри, горячее и густо.

Мрачно чешу шею. Кожа под пальцами горячая, бугристая. Ответить нечего. Что сказать? Что ее топазики были действительно дешевыми?

— Бедная моя несчастная девочка! — Римма припадает к Ане, обнимает ее, гладит по голове, бросая на меня взгляд, полный яда. — Потеряла ребеночка… Ты не должен, слышишь, Гоша, не должен все это так просто оставить!

Дверь скрипит. Возвращается врач — пожилой, с усталым лицом и глубокими морщинами у глаз. Он молча проходит к своему столу, садится, берет в руки снимки УЗИ. Листает их, не глядя на нас. Его равнодушие — последняя капля.

Чихаю снова. Громче. Кажется, вычихиваю мозги.

В голове — туман и жар. Надо бы таблетку, но какую? Это у нас Зоя заведует моими таблетками.

Глаза слипаются. Горло сжимается сильнее.

Врач вздыхает, ставит снимки на стол. Его взгляд скользит по рыдающей Ане, потом останавливается на мне. Усталый, неодобрительный. Как на мусоре.

— Выкидыши, особенно на ранних сроках, к сожалению, случаются, — говорит он ровно, без эмоций. Голос глухой, будто из колодца. — Организм молодой, восстановится. Главное — покой. И… — он делает едва заметную паузу, его взгляд снова на мне, — …фактор отца. Пожилой возраст… определенные риски несет.