— Доброе утро, — раздался голос из-за спины. София, закутанная в халат, подошла и обняла его со спины. — Опять работаешь?

— Опять безопасность, — честно ответил он. — Ковальчук вчера снова был рядом.

— Пусть будет рядом, — сказала София с неожиданной жесткостью. — Чем ближе он, тем легче его поймать.

— Ты говоришь как героиня боевика.

— Я говорю как женщина, которая устала спать с тревожной кнопкой под подушкой.

Стас развернулся и посмотрел на нее. Она выглядела бодрой, но под глазами залегли тени — следствие бессонных ночей. Он знал: она не подает виду, но напряжение съедает ее изнутри. И от этого ему было больнее всего.

— Я думал, может, тебе пока пожить у Илоны, — осторожно сказал он. — У нее безопасно, и ты будешь дальше от всего этого.

— Нет, — София ответила мгновенно, и в голосе не было сомнений. — Я уже сказала: я не ухожу. Если он хочет до меня добраться — пусть попробует. Но я не буду прятаться.

— София...

— Стас. Милый. Ты помнишь, что я тебе говорила? Мы — команда. Ты забыл?

Он не забыл. Поэтому и замолчал, только взял ее за руку и крепко сжал.

В полиции его встретили уже почти как старого знакомого. Следователь Круглов, пожилой мужик с уставшим лицом и манерами человека, который видел все, что только может предложить криминальная хроника Москвы, просмотрел новые скриншоты и покачал головой.

— Белов, мы его ищем. Реально ищем. Но вы поймите: у нас заявлений — вот такая стопка. А он — одиночка, не буйный. Пока не совершил реальных действий, мы можем только пытаться установить его местоположение.

— Он угрожает! — Стас повысил голос, что с ним случалось редко. — Он пишет о моей женщине! Он стоит у моего дома по пятнадцать минут! Что еще нужно, чтобы это считалось «реальными действиями»?

— Нужно, чтобы он предпринял попытку проникновения или нападения, — устало объяснил Круглов. — Я понимаю ваше возмущение. Но закон — он вот такой. Мы делаем, что можем. Дайте нам время.

Стас вышел из участка и постоял на крыльце, вдыхая холодный воздух. Время. Им нужно время. А Ковальчуку, кажется, время было не нужно — он уже все решил.

В клинике было относительно спокойно. Илона проводила процедуру, когда в кабинет заглянул Стас. Она вышла к нему в коридор, сняла перчатки и выслушала новости.

— Я возьму Софию к себе на выходные, — сказала она решительно. — Устроим девичник. Она отвлечется. А ты пока займись этим говнюком.

— Я не хочу ее отпускать.

— Стас, дай ей выдохнуть. Она тебя любит, но ей тоже нужно иногда быть просто женщиной, а не боевой подругой.

Стас нехотя кивнул. Илона была права.

Макс Аверин тем временем пытался научить Бублика команде «лежать».

— Лежать! — скомандовал он, глядя на пса, который сидел на кухонном полу и махал хвостом с таким энтузиазмом, будто собирался взлететь.

Бублик склонил голову набок и не двинулся с места.

— Лежать, Бублик! ЛЕ-ЖАТЬ!

Пес подошел, лизнул Максу руку и улегся — но не по команде, а потому что устал стоять.

— Это не работает, — констатировала Вика, которая наблюдала за этим из-за стола, попивая чай. — Ты непоследователен.

— Я последователен! Просто он еще глупый!

— Он не глупый. Он — собака. Они не понимают человеческий язык, они понимают интонацию и жесты. Ты тренер, ты должен это знать.

— Я тренер по боксу! Мои клиенты — люди! Люди и так все понимают, им не нужна дрессировка!

— Тебе нужна дрессировка.

— Чего?!

— Извини, — Вика хихикнула, — это я не тебе. Это мысли вслух.

Макс надулся, но уже через минуту забыл об этом, потому что Бублик вдруг сам лег у его ног и положил морду на тапок. Это было так трогательно, что Макс тут же полез в карман за собачьим печеньем.

— Вот видишь, — прошептал он Бублику, — ты все понимаешь. Просто притворяешься дурачком. Как я.

— Это ты точно подметил, — сказала Вика.

После обеда Макс отправился на свою первую серьезную тренировку после ранения. Он еще не был допущен к полноценным нагрузкам — Стас сам прописал ему реабилитационный план и пригрозил, что если Макс нарушит хоть пункт, он «лично придет и привяжет его к батарее». Но легкая работа на лапах и груше была разрешена.

В зале пахло потом и кожей, как всегда. Его подопечные — группа молодых ребят, которые готовились к любительским соревнованиям, — встретили его овацией. Макс смутился, но виду не подал.

— Ну че, оглохли? — гаркнул он. — На разминку! Быстро!

Ребята засмеялись и разошлись по матам. Макс провел тренировку на одном дыхании. Тело слушалось. Дыхалка почти восстановилась. Только рубец на груди иногда напоминал о себе тупой болью при резких движениях. Но Макс терпел.

После тренировки к нему подошел один из парней, Паша, и тихо спросил:

— Максим, а это правда, что вас подстрелили?

— Правда, — не стал отпираться Макс.

— И... как это?

— Больно, Паш. Очень. Но знаешь, что я понял?

— Что?

— Что главное — не уметь бить. А уметь вставать после удара. Вот этому я вас и учу. Все, хорош болтать. Бегом в душ.

Вечером того же дня Стасу пришло новое сообщение.

Они с Софией как раз ужинали. Точнее, пытались — аппетит в последние дни появлялся редко. Телефон тренькнул, и Стас, взглянув на экран, почувствовал, как желудок сжимается в холодный ком.

Неизвестный: Завтра. Лично.

— Он перешел от слов к срокам, — сказал Стас, чувствуя, как голос становится сухим, чужим.

София взяла телефон и прочитала сама. Две секунды смотрела на экран. Потом отложила и сказала:

— Звони Круглову. И Егору. Пусть будут наготове.

— И все? — Стас смотрел на нее с изумлением. — Ты не боишься?

— Боюсь. Но еще больше я зла. На то, что какой-то подонок портит нам жизнь, пока мы должны прятаться в собственной квартире. Я не буду прятаться. Если он хочет завтра — пусть приходит. Пусть только попробует.

Вечером они сидели в гостиной, оба не спали. София зажгла свечи — «для спокойствия», — и в их неверном свете лицо ее казалось почти безмятежным. Она даже включила музыку — что-то медитативное, с тибетскими чашами. Стас сидел рядом, держал ее за руку и думал о том, что в жизни бывают моменты, когда вся твоя хирургическая точность не стоит ничего, потому что проблема — не в разрезе, который можно зашить, а в злой воле, которую не вырезать скальпелем.

В два часа ночи Егор доложил: «Все тихо. Машина без движения. Периметр чист».

В три — то же самое.

В четыре утра они, обессиленные, все-таки задремали, прямо на диване, под пледом, который София связала сама (Стас тогда впервые понял, что жить с рукодельницей — это когда в доме появляются вещи, пахнущие шерстью и заботой).

А в шесть утра их разбудил телефон.

Звонил Егор.

— Станислав Романович, вы не спите?

— Уже нет. Что?

— Подойдите к двери. Только осторожно. Я уже здесь.

Стас, еще толком не проснувшись, но уже чувствуя адреналин, подошел к входной двери и посмотрел в глазок. На лестничной клетке стоял Егор и хмуро смотрел на что-то у двери.

Стас открыл. На дверном полотне, прямо на том месте, где обычно вешают глазок, кто-то черным маркером вывел одно слово:

СКОРО

И ниже — подпись в виде кривой ухмыляющейся рожицы.

— Как?! — выдохнул Стас. — Вы всю ночь сидели в машине! Камеры!

— Просмотрел записи, — Егор был спокоен, но в голосе сквозило напряжение. — В четыре двадцать семь к подъезду подошел человек в капюшоне. Набрал код на домофоне — похоже, у него есть код. Поднялся на этаж. Был здесь три минуты. Ушел. Я заметил только когда он выходил из подъезда — я как раз обходил территорию. Он ушел дворами, я не догнал.

— У него есть код от подъезда, — повторил Стас.

— Похоже на то, — подтвердил Егор. — Либо скопировал, либо подсмотрел у кого-то из жильцов. Вызывайте полицию. Это уже не просто угрозы. Это незаконное проникновение.

Стас вызвал полицию. На этот раз приехали быстрее — видимо, слово «надпись на двери» сработало лучше, чем «преследование». Круглов лично прибыл через сорок минут, осмотрел дверь, вызвал эксперта. Тот снял маркер на анализ (бесполезно, но по протоколу), опросил Егора, осмотрел записи с камер.