Утром Лена проснулась в шесть пятьдесят. Прислушалась. В квартире была тишина. Сердце ёкнуло — а вдруг он сорвался? Не выдержал? Она осторожно вышла в гостиную. Питер стоял у балкона. Но не с сигаретой. Он просто стоял, опершись на перила, и смотрел на восходящее солнце. На нём были спортивные штаны и футболка. Он услышал её шаги и обернулся. Под глазами всё ещё были тени, но взгляд был ясным. — Я уже сделал дыхательные упражнения, — сказал он. — Разминку начинаю сейчас. Не мешай. И он начал. Те же самые упражнения, которые она ему показывала. Медленно, сосредоточенно, без её команд. Он делал это сам. Лена отвернулась и пошла на кухню готовить завтрак, чтобы он не видел, как у неё вдруг предательски задрожали губы. Это была не жалость. Это было что-то другое. Глубокое, щемящее чувство, от которого перехватывало дыхание. После завтрака он действительно надел плотные перчатки, взял скотч и совок и отправился в ванную. Она слышала осторожный звук собираемых осколков, скрип скотча. Он делал это долго, тщательно. Потом вышел с плотно заклеенным пакетом. — Я на пару часов, — сказал он, надевая куртку. — В строительный, за зеркалом. И... мне нужно зайти в офис. Кое-что обсудить по вчерашним делам. — Один? — не удержалась она. — Один, — подтвердил он. — Алекс будет там. Он меня подстрахует, если что. Но... я должен. Он смотрел на неё, ожидая её одобрения или, наоборот, запрета. Но она лишь кивнула. — Будь осторожен. Когда дверь закрылась за ним, в квартире воцарилась непривычная, гулкая тишина. Впервые за много дней она осталась одна. И поняла, как сильно привыкла к его присутствию. К этому тяжёлому, сложному, но живому присутствию. Она подошла к окну и увидела, как он выходит из подъезда. Он шёл не шатающейся походкой пьяницы, а прямой, немного скованной, но уверенной походкой человека, у которого есть цель. Он не оглядывался. И тогда Лена поняла самую страшную и самую прекрасную вещь: её миссия подходила к концу. Он учился спасать себя сам. А это означало, что скоро ей придётся уйти. И эта мысль причиняла боль, которой она никак не ожидала. Боль, сравнимую с той, что она ощущала, глядя на руины своей старой квартиры. Только теперь руинами грозило стать её собственное сердце, которое против воли начало отстраивать себя вокруг этого сложного, сломанного, но отчаянно борющегося человека. *** Лена ошиблась, она поняла это в тот момент когда Питер вернулся в квартиру пошатываясь. — Детка, я пришёл, — пьяный голос Питера был похлеще пощёчины, она осторожно выглянула в коридор. Мужчина пытался справится с обувью, в одной руке у него было зеркало, квадратное, завернутое в пленку, а в другой бутылка дорогого алкоголя, который видимо уже заканчивался. — О, ты дома, — Питер улыбнулся непонятной, слегка неадекватной улыбкой, — Идём обниматься, я соскучился! Всё внутри Лены превратилось в лёд. Она стояла, вцепившись в косяк двери, наблюдая, как этот человек, в котором она только что начала видеть проблески силы, снова разваливается на её глазах. Запах дорогого коньяка, смешанный с потом и отчаянием, ударил в нос. Он протягивал к ней руки, держа в одной зеркало — символ обещанного исправления, а в другой — бутылку, символ падения. — Питер, — её голос прозвучал чужим, металлическим. — Отдай бутылку. — А что? — он притворно-обиженно надулся, пошатываясь на месте. — Это же... для праздника! Я же молодец! Зеркало купил! Работу сделал! Можно ведь? — Нет, — четко проговорила девушка протягивая руку, — Отдай! — Отдам, — поворчал мужчина и поставив зеркало на пол сократил дистанцию до Лены и обнял её, прижавшись, — Если ты вырываться не будешь... — Питер, — голос сдавило от отчаяния, — Перестань. — Не могу, — пьяный мужчина в полной неосознанности выпустил бутылку из рук и стал целовать девушку везде где дотягивался. Лена в один момент оторопела, а потом ударила по болевыми точкам, так как учили на курсах самообороны, Питер сжался в болезненный комок перед её ногами и закряхтел. — Ты не сдержал слово, сорвался, — холодно проговорила девушка сжимая кулаки, — Но я тебя не обвиняю, ведь это болезнь. Питер в одно мгновение протрезвел, осознав, что произошло: — Прости, — сдавленно проговорил он, — Я...я не хотел... — слезы вдруг хлынули из глаз Питера, он не контролировал себя, не мог. Лена стояла над ним, дыша рвано и часто, сжатые кулаки дрожали. Боль от его губ на своей коже горела, смешиваясь с ледяной яростью и… бесконечной, всепоглощающей жалостью. Перед ней лежал не насильник, а сломленный, рыдающий ребёнок, который только что осознал глубину своего падения. Он рыдал, сгорбившись на полу рядом с разбитой бутылкой, в луже дорогого коньяка, который теперь пах просто отравой. Его тело сотрясали спазмы, слёзы текли по лицу, смешиваясь со следами её ударов. — Прости… прости… я не хотел… не могу… не могу так больше… Она сделала шаг назад, потом ещё один. Инстинкт кричал: «Убеги! Запрись!». Но врач в ней видел пациента в состоянии острого психоза, смешанного с алкогольным опьянением и глубоким эмоциональным срывом. А та девушка, что до сих пор помнила его руки, несущие её… та девушка не могла его оставить. «Это болезнь», — прошептала она про себя, повторяя как мантру. Но от этого не было легче. Она подошла к кухне, налила стакан холодной воды, намочила полотенце. Вернулась и, осторожно, как к раненому зверю, опустилась рядом на колени. — Пей, — сказала она твёрдо, поднося стакан к его губам. Он пытался пить, давясь и захлёбываясь слезами. Она вытерла ему лицо мокрым полотенцем, резкими, но не жестокими движениями. — Встань, — приказала она. — Не можешь сам — помогу. Но ты встаёшь и идешь в ванную. Ты воняешь. Коньяком и страхом. Он, всё ещё рыдая, попытался подняться, опираясь на неё. Она встала, приняв его вес, и, стиснув зубы, повела в ванную. Посадила на край ванны, повернула кран с холодной водой. — Умойся. Он покорно сунул голову под ледяную струю, закашлялся, застонал, но вода, смешиваясь со слезами, понемногу приносила отрезвление. Жестокое, горькое отрезвление. Лена стояла у двери, скрестив руки на груди, наблюдая. Внутри всё кричало от боли и предательства. Он сорвался. Он напал на неё. Но худшим было не это. Худшим было то, что она поняла. Поняла этот отчаянный, пьяный, исковерканный порыв — не к насилию, а к единственному источнику тепла в его личном аду. К ней. И эта мысль была ужаснее всего. Когда он наконец выключил воду и поднял на неё опухшее, покрасневшее лицо, в его глазах уже не было тумана. Там был чистый, неприкрытый ужас и стыд. — Лена, я… я не знаю, что на меня нашло… Я… — Молчи, — перебила она. Её голос был тихим, но таким острым, что он замолчал. — Соберись. И выйди. Он выполнил, двигаясь как автомат. Вышел в гостиную в мокрых штанах и футболке, остановившись посреди комнаты, не зная, куда деться. Она указала на диван. — Сиди. Он сел. Она прошла на кухню, собрала осколки бутылки, вытерла пол. Каждое движение было резким, отрывистым. Потом взяла свёрток с зеркалом, прислонённый к стене, и принесла его в гостиную. Поставила перед ним на журнальный столик. — Ты купил зеркало, — сказала она. — Как и обещал. И ты сорвался. Как я, в общем-то, и ожидала, но позже. Значит, процесс идёт. Просто с откатом. Он смотрел на свёрток, потом на неё. — Как ты можешь так… спокойно? — Я не спокойна, — её голос дрогнул, выдавая напряжение. — Я в ярости. Я в ужасе. Мне противно. Но я также вижу биохимический сбой в твоём мозгу, усугублённый стрессом и старой травмой. Ты не справился с давлением «нормальности». Сорвался на самый простой и быстрый способ бегства. А потом, в опьянении, попытался найти подтверждение, что ты ещё живой, ещё способен что-то чувствовать… самым примитивным способом. Я это вижу. Но это не оправдание. Это объяснение. И оно не делает мне менее больно. Он закрыл лицо руками. — Уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, просто уходи. Возьми свой контракт, устройся в больнице и забудь. Я… я чудовище. Я всё испортил. — Да, испортил, — согласилась она. — Испортил сегодняшний день. Возможно, и моё доверие. Но ты не испортил всего. Потому что неделю назад ты бы не купил зеркало. Ты бы не пошёл в офис. Ты бы просто напился и не помнил ничего. А сегодня ты помнишь. И тебе стыдно. Это — прогресс. Он смотрел на неё, не веря своим ушам. — Ты… останешься? После… этого? — Не знаю, — честно ответила она. Её собственные чувства были спутанным клубком. — Но я не уйду сегодня ночью. Потому что сейчас у тебя абстиненция, смешанная с острым чувством вины. Это опасная комбинация. А я всё ещё твой врач. Дежурный врач. Она села в кресло напротив, отгораживаясь от него пространством и холодом в голосе. — Теперь слушай. Ты выпьешь успокоительное, которое я тебе дам. Ты ляжешь спать. Завтра мы выбросим это зеркало. Вместе. Потому что старое зеркало разбил ты в гневе на себя. А это… это зеркало куплено в день срыва. Оно тоже должно уйти. А потом мы купим новое. Когда ты будешь действительно готов в него смотреть. Понял? Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — А теперь… — её голос наконец сломался, — если ты ещё раз тронешь меня без моего разрешения, я сломаю тебе руку. По-настоящему. Не как сегодня. Понял? — Понял, — выдохнул он, и в этом слове была вся его сокрушённость. Она дала ему таблетку, проследила, чтобы он лёг, и ушла в свою комнату. Закрыв дверь, она прислонилась к ней и, наконец, позволила себе затрястись. Слёзы текли по щекам беззвучно. От злости, от страха, от жалости и от страшного понимания: она пересекла черту. Она уже не могла относиться к нему только как к пациенту. Произошло что-то непоправимое. И ей теперь предстояло решить — сможет ли она когда-нибудь простить этот срыв, это пьяное, отчаянное нарушение её границ. И сможет ли она отделить болезнь от человека, которого, против всей логики и воли, всё ещё любила. В том, прежнем, и в этом, сломанном, но всё ещё борющемся.