Он говорил это не как оправдание. А как констатацию факта. Как диагноз.

Лена слушала, не двигаясь. Ветер шевелил её волосы.

— Ты мог просто сказать, — прошептала она. — Я бы поняла.

— Я и сам не понимал, что происходит, — он качнул головой. — А потом... привык. Привык всё глушить. Сначала работой, страхом за брата, потом... этим. Потому что когда пьёшь, не так страшно. Не так больно. И чувствуешь себя хоть немножко... не беспомощным.

Он наконец посмотрел на неё. Его глаза были чистыми, без алкогольной мути, но полными такой глубинной усталости, что ей стало физически больно.

— Я не прошу жалости. Ты права. Я жалею себя. Это легче всего. Но сегодня... когда ты сказала про того мальчика... — он замолчал, сглотнув. — Мне стало... стыдно. Не перед тобой. Перед ним. Он бы меня презирал.

Он поднялся со скамьи, всё ещё шатаясь, но уже более уверенно.

— Так что давай. Скажи, что делать дальше. Твой план. Без сцен и угроз. Просто... скажи. Я попробую.

Лена смотрела на него. На этого сломленного, признавшего своё поражение человека, в котором вдруг проглянул призрак той самой силы, что когда-то нёс её на руках. Она кивнула, и голос её стал более спокойным, профессиональным.

— Хорошо. Первое. Идём обратно, медленно. Второе. Дома — регидратация. Не кофе, а вода, электролиты. Третье. Лёгкая еда. Четвёртое. Сон по режиму. Завтра — к терапевту, мне нужно видеть твои анализы. И психолог. Не обсуждается.

Он слушал, кивая. Потом спросил:

— А ты?

— Что «я»?

— Останешься? На диване? В гостевой? Как... надзиратель?

В его голосе не было вызова. Был вопрос.

Лена вздохнула.

— Да. На время. Пока не удостоверюсь, что ты не свалишься в пропасть при первом же стрессе. Пока... пока не появится хоть какая-то уверенность.

Он снова кивнул.

— Ладно. Пошли.

Они пошли обратно, медленно, молча. Но тишина между ними теперь была не враждебной, а хрупкой, новой, как тонкий лёд на луже после оттепели. Они оба знали, что он может треснуть в любой момент. Но пока они шли по нему вместе. Осторожно, шаг за шагом.

Лена и Питер шли обратно из парка, когда Питер вдруг снова заговорил: — Давай заглянем в магазин, — предложил он останавливаясь возле супермаркета, Лена недовольно покосилась, — Не для того, о чем ты подумала, ты же сказала что нужна еда, в моем холодильнике её нет, и там прохладно. Девушка согласилась, они зашли в супермаркет и занялись набором продуктовой корзины, Лена знала чем кормить, она знала как это готовить, а Питер довольствовался тем, что в магазине работал кондиционер. Он увлечённо брал продукты, которые на вид казались ему вкусными: красная полусоленая рыба, шоколадные конфеты, гора мандаринов и много другое. — Ты как ребенок, — покачала головой девушка, но не стала ничего выкладывать, — Понесёшь самые тяжёлые пакеты! Дополнительная физическая нагрузка. Он не стал спорить. Кивнул, взял два самых набитых пакета, почувствовав, как напрягаются ослабевшие мышцы. Пакеты были тяжёлыми, по-настоящему. Не как бутылки, которые он поднимал тысячу раз. Это был другой вес. Вес нормальной жизни, к которой он давно не прикасался. Они шли обратно уже не так быстро, но и не в гробовом молчании. Питер отдувался под ношей, и это, как ни странно, отвлекало от желания схватиться за виски. Физический дискомфорт был проще душевного. — Конфеты... это перебор, — процедила Лена, неся свой пакет с кашами, куриной грудкой и овощами. — Ты сказала — еда. Это еда, — ухмыльнулся он, но ухмылка получилась слабой. — Мозгу нужна глюкоза. Для... восстановления. — Мозгу нужно много чего, но в первую очередь — кислород и отсутствие нейротоксинов. А глюкозу он получит из нормальных углеводов. Он фыркнул, но промолчал. Ему даже нравилось, что она спорила о таких бытовых мелочах. Это было нормально. По-человечески. Вернувшись в квартиру, они разложили покупки. Лена сразу приступила к делу: поставила греться воду, начала готовить какой-то простой куриный бульон с зеленью, резала овощи. Её движения на кухне были такими же уверенными и точными. Питер стоял в дверях, наблюдая. Ему было неловко. Он чувствовал себя лишним на своей же кухне. — Может, помочь? — Можешь накрыть на стол. Два прибора. И принеси воды. Он послушно выполнил. Процесс был простым, почти ритуальным. Разложить салфетки, поставить тарелки, стаканы. Просто. Но от этого пахнущего едой ожидания что-то сжималось у него в груди — что-то тёплое и одновременно болезненное, как отсиженная нога. Они ели молча. Бульон был горячим, лёгким. Питер съел всю тарелку, к своему удивлению. Потом Лена заставила его выпить стакан воды с регидроном. На вкус было отвратительно, но он выпил, скривившись. — Теперь отдых. Или сон, если получится, — сказала она, убирая со стола. — Я займу гостевую. — Лена, — остановил он её, когда она уже направлялась к комнате. Она обернулась, ожидая новых претензий. — Спасибо. За... за то, что не свалила. Даже из-за контракта. Она замерла на секунду, потом кивнула, коротко и как-то сухо. — Не за что. Это моя работа. Но когда дверь в гостевую комнату закрылась, она прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Его слова «не свалила» отозвались в ней странным эхом. Потому что это была правда — не вся, но важная её часть. Контракт был причиной, но не единственной. Было что-то ещё. Что-то, связанное с памятью о его руках, несущих её по асфальту, и с яростью от того, как эти же руки теперь тряслись, поднося бутылку ко рту. В гостиной Питер сидел на чистом диване, смотрел на пустой, сияющий столик и впервые за долгие годы думал не о том, как бы забыться, а о том, что будет завтра. И мысль о завтрашнем дне вызывала не панику, а глухую, усталую решимость. Потому что за стеной был кто-то, кто в него поверил. Пусть из самых корыстных побуждений. Но поверил достаточно, чтобы остаться. *** Питер на удивление хорошо спал, видимо усталость дала своё. Утром он вышел на балкон и закурил, наблюдая, как просыпается город, как все спешат на работу. Сигарета...вторая. Тут мужчина услышал, как дверь гостевой комнаты открылась, и он выглянул с балкона: — Доброе утро, — брякнул Питер неосознанно, девушка удивленно обернулась. — Фу, — она зажала нос от запах табака, — Ещё бы ты курил поменьше, утро было бы еще добрее. Лена прошла на кухню, её лицо выражало явное отвращение. Питер затушил сигарету, чувствуя внезапный прилив вины — как будто испортил что-то только что начавшее налаживаться. — Кофе будешь? — спросил он, следуя за ней. — Чай. Зеленый. И завтрак. Белковый. Яйца, например, — она открыла холодильник, оценивая запасы. — И сигареты — это следующий пункт после алкоголя. Ты травишь легкие, которые и так еле дышат после всех твоих экспериментов над собой. Он хотел было огрызнуться, что это его дело, но вспомнил вчерашний разговор на скамейке. Вспомнил стыд. И просто вздохнул. — Ладно. Попробую сократить. — Не «попробую». Или ты сокращаешь, или я буду считать каждый окурок и вычитать его из твоей доли прогулок. Режим, Питер. Он работает, только если соблюдать все пункты. Она говорила сухо, по-деловому, но в её тоне не было вчерашней ярости. Была усталая настойчивость. Как будто они оба устали от войны и перешли к переговорам с чёткими условиями. Пока она готовила завтрак, Питер сел на барный стул у кухонного острова и наблюдал. Солнечный луч падал на её руки, ловко отделявшие желток от белка. Он вдруг осознал, как давно он не видел простого утреннего ритуала, в котором участвовал бы ещё кто-то. — Ты на сегодня к терапевту записала? — спросил он. — На 11. Ты поедешь со мной. Без вариантов. — Боюсь, — признался он неожиданно для себя. — Боишься услышать правду? — Боюсь, что она будет настолько плохой, что... что не будет смысла стараться. Лена остановилась, положила нож и посмотрела на него. — Правда уже перед тобой. Ты еле ходишь, у тебя трясутся руки, ты не можешь бежать. Медицинские анализы — это просто цифры. Констатация факта. Они не сделают тебя здоровее или больнее. Они просто покажут, с чего мы начинаем. Как карта местности для восхождения. Да, на ней будут обрывы. Но будут и тропы. Он молча кивнул, принимая эту логику. Это была логика хирурга: оценить повреждения, а затем их исправлять. Без лишних эмоций. Позавтракав (он съел всё, что ему положили, хотя яичница казалась безвкусной после месяцев острой и солёной закуски), они отправились в клинику. В кабинете терапевта Питер чувствовал себя как на экзамене, на котором заранее знаешь, что провалился. Врач, немолодой мужчина с усталыми глазами, задавал вопросы, щупал печень, слушал лёгкие, качал головой. Лена стояла рядом, как суровый адвокат, задавая уточняющие вопросы на медицинском языке, который Питер понимал лишь наполовину. — Печень увеличена, — констатировал терапевт. — Давление скачет. Общее состояние... истощение. Молодой человек, вам повезло, что у вас такой... настойчивый друг. — Он кивнул в сторону Лены. — Начинайте с диеты, щадящих нагрузок. И, само собой, полный отказ от алкоголя. Ни капли. Ни на праздники, ни «для сугреву». Никаких компромиссов. Иначе следующая остановка — не мой кабинет. Он выписал направления на кучу анализов. Питер смотрел на длинный список, и у него снова сжалось внутри. Это было осязаемое, бумажное доказательство его разрушения. Выйдя из кабинета, он молчал, сжимая в руке бумажки. — Что, страшно? — спросила Лена, когда они сели в такси. — Да, — честно ответил он. — Это как... официальный диагноз твоей никчёмности. — Это диагноз болезни, — поправила она резко. — Болезни, которую можно лечить. Ты не никчёмный. Ты — болен. И сейчас мы начинаем лечение. Она не стала его утешать. Но в её словах была чёткая схема действий: болезнь — диагноз — лечение. Это было понятнее, чем абстрактные «возьми себя в руки».