На следующее утро всё повторилось. Оно встретило Питера сигаретой на балконе и спешащими на работу людьми. Питер не смог выспаться, как не пытался, его тошнило от всего что происходит, он хотел, хотел бы чтобы вся боль ушла по щелчку пальцев, но так не бывает. — Туши сигарету и на зарядку, — снова голос Лены, снова её дурацкая зарядка, снова Питер чувствовал себя дураком выполняя дурацкие упражнения. — Какой план на сегодня босс? — невесело спросил мужчина ожидая на кухне очередной порции мерзкой на вкус воды. Лена, ставя перед ним не воду с регидроном, а простой стакан свежевыжатого сока, Алекс вечером привёз соковыжималку и кучу овощей, ответила без тени улыбки: — Регидрон пока отменяется, организм держит водный баланс. Сегодня — смена декораций. Зарядка была. Дальше душ. Завтрак. А потом — поедем на стройку. Питер, уже подносивший стакан ко рту, замер. — На какую стройку? — На ту, что у въезда в город. Та, что заморожена уже полгода. Твоя, если я не ошибаюсь. Он поставил стакан с глухим стуком. — Ты с ума сошла? Какая стройка? Я туда не поеду. — Почему? Ты же наследник. Доверенное лицо — Алекс. Но Алекс сейчас на совещании в другом городе. А на объекте, как он сказал, возникли «непредвиденные обстоятельства». Нужно присутствие представителя компании. Хоть какого-то. — Я не в состоянии представлять компанию! — голос Питера сорвался. — Ты видела меня вчера у психолога! Я развалина! — Развалины тоже бывают полезны. Иногда их вид заставляет людей шевелиться, — парировала Лена. — Ты же хочешь, чтобы боль ушла? Она не уйдёт, если ты будешь прятаться здесь. Боль нужно вытеснять. Другими делами. Другими ощущениями. Даже если это будет неловко, стыдно и противно. — Это садизм какой-то! — он встал, отодвинув стул. — Это терапия. Шоковая. Ты боишься стать обузой для брата? Так стань полезным. Хоть на один день. Сделай то, что должен был делать все эти месяцы, но не делал, потому что было «слишком больно». А сейчас тебе уже нечего терять. Ты на дне, Питер. Оттолкнись. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря: страх, злость, паника. Но под всем этим — слабый, едва тлеющий уголёк чего-то другого. Что-то в её словах «ты на дне, оттолкнись» отозвалось в самой глубине. Это была правда. Беспощадная, как удар ножом, но правда. — Я... я даже не знаю, что там происходит. Какие бумаги, какие проблемы... — Алекс скинул мне файлы. Я всё просмотрела. Я поеду с тобой. Как твой... помощник. Медицинский и не только. Но говорить будешь ты. Ты — лицо компании. Хочешь ты того или нет. Питер медленно опустился обратно на стул. Он чувствовал, как всё внутри сжимается от ужаса. Выйти в мир? В свой же мир, который он предал? Но... отступать было некуда. За её спиной он видел не просто стены квартиры. Он видел ту самую яму, из которой она его тащила. И возвращаться туда было уже страшнее, чем ехать на эту чёртову стройку. — Ладно, — прошептал он, глядя в стакан с соком. — Ладно. Но если я опозорюсь... — Ты уже опозорился. В своих собственных глазах. Всё, что дальше — будет только лучше. *** Через час, одетый в чистую, непривычно нормальную одежду (Анна снова оказалась провидцем), Питер сидел в такси рядом с Леной. Он молчал, сжав руки в кулаки, глядя в окно на мелькающие улицы. Подъезжая к окраине, они увидели забор с логотипом «Строй-Вектор» и за ним — мрачный каркас недостроенного жилого комплекса. Работы не велись, вокруг было пустынно и грязно. У проходной их ждал хмурый прораб с папкой в руках. Увидев Питера, его глаза округлились. — Пётр Михайлович? Мы... мы вас не ждали. Алексей Иванович сказал, что приедет представитель... — Я и есть представитель, — голос Питера прозвучал тише, чем он хотел, но твёрже, чем он боялся. — Что у вас? Прораб засуетился, начал показывать бумаги, говорить о проблемах с поставками, о несанкционированной свалке строймусора на территории, о проверках. Питер слушал, и поначалу всё плыло перед глазами. Но потом, по мере того как прораб говорил о конкретных цифрах, сроках, названиях фирм-подрядчиков, в голове начала шевелиться что-то старое, дремавшее. Знания. Опыт отца, которому он когда-то внимал. Собственные, давно забытые навыки. — Покажите мне договор с «МеталлСервисом», — внезапно сказал он. — И акты выполненных работ за прошлый месяц. Прораб, удивлённый, подал папку. Лена стояла чуть поодаль, наблюдая. Она видела, как дрожат пальцы Питера, когда он листал бумаги. Но видела и как его взгляд цеплялся за строчки, становился сосредоточенным. — Здесь нестыковка, — пробормотал он себе под нос, затем громче, обращаясь к прорабу: — Объём арматуры, указанный в акте, на треть превышает заявленный в проектной документации. Или воровали, или проект меняли без согласования. Кто главный инженер на объекте? Почему его подпись стоит здесь? Прораб заёрзал. Питер, забыв на время про трясущиеся руки и тошноту, продолжил задавать вопросы. Чёткие, по делу. Он был слаб, голос срывался, но в его вопросах была хватка. Хватка человека, который знает, о чём говорит. Хватка хозяина. На него смотрели уже по-другому. Не как на жалкого наследника, а как на начальство, которое, пусть и неожиданно, но появилось и начало копать. Через полчаса он вышел с объекта, бледный как полотно, но с странным блеском в глазах. — В машину, — сказал он Лене коротко. — Быстрее. В такси он откинулся на сиденье, закрыл глаза. Его трясло уже по-настоящему, от перегрузки. — Всё, — прошептал он. — Я больше не могу. — Ты уже всё сделал, — сказала Лена, и в её голосе прозвучало что-то новое. Не командирский тон, а почти что уважение. — Ты только что провёл рабочее совещание. Уличил людей в халатности. Ты был... боссом. — Я был призраком, — он горько усмехнулся, не открывая глаз. — Но да. Был. И знаешь что? На несколько минут... я не думал о том, как мне плохо. Я думал о том, как наладить этот бардак. Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Это и есть твоя «шоковая терапия»? — Да. Чтобы ты вспомнил, кто ты есть на самом деле. Не жалкий пьяница, а человек, способный решать проблемы. Даже если для этого нужно пройти через ад стыда и страха. Он молча кивнул, глядя в окно. Тошнота никуда не делась. Паника и желание забыться — тоже. Но теперь к этому миксу добавилось что-то ещё. Ощущение, что он, как этот недостроенный каркас, всё ещё стоит. И, возможно, его ещё можно достроить. *** Питер весь оставшийся день молчал, ушёл глубоко в себя, а глубокой ночью он с отвращением смотрел на себя стоя в ванной перед зеркалом, сон снова не шёл: — И это начальник? — на губах появилась злорадная усмешка, он видел всё: свои отросшие патлы, свою неаккуратно подстриженную бороду дрожащими руками, впалые щёки, синяки под глазами не понятно от чего, хотя теперь понятно. — Мерзость! — рявкнул Питер на свое лицо и дрожащая рука в момент сжалась в кулак разнеся зеркало в ванной, слишком громко. Мужчина услышал как включился свет, видимо шум от разбитого стекла разбудил Лену… Стук в дверь был резким, тревожным. — Питер? Ты там? Что случилось? Он стоял, сжав окровавленный кулак, глядя на осколки своего отражения, разбросанные по раковине и полу. В каждом обломке ухмылялась своя собственная, искажённая мерзость. — Ничего, — пробормотал он хрипло. — Просто... зеркало упало. Дверь распахнулась. Лена, в спортивных штанах и футболке, с взъерошенными волосами, замерла на пороге. Её взгляд мгновенно оценил ситуацию: разбитое зеркало, кровь на его руке, его безумные, полные саморазрушительной ярости глаза. — «Упало», — повторила она без интонации. — Понятно. Она не стала читать нотаций. Не стала кричать. Она шагнула вперёт, осторожно минуя осколки, и взяла его за запястье. — Иди. Промоем. Он позволил отвести себя в кухню. Сел на стул, покорно протянул руку под струю холодной воды. Кровь смывалась, обнажая несколько неглубоких порезов на кулаке… Лена молча обработала раны, наложила повязку. Её движения были профессиональными, без лишней нежности, но и без осуждения. — Зеркало можно купить новое, — наконец сказала она, убирая аптечку. — Рука заживёт. А что с тем, кто в него смотрелся, Питер? Он отвернулся, уставившись в темноту за окном. — Ты же видела. Мерзость. Жалкая, ни на что не способная тварь. Тот, кто сегодня на стройке... это был просто призрак. Маска. А вот это, — он ткнул пальцем в сторону ванной, — это реальность. — Реальность — это то, что ты сегодня сделал. Реальность — это то, что ты здесь сидишь с перевязанной рукой, а не пьёшь, чтобы заглушить боль от порезов. Призраки не бьют зеркала, Питер. Призраки проходят сквозь них. Ты — живой. И тебе больно. И ты злишься. На себя. На мир. На меня. — Особенно на тебя, — вырвалось у него с горькой прямотой. — Потому что ты заставляешь меня это видеть. И не даёшь забыть. — Да, — согласилась она. — Не даю. Потому что забытье — это смерть. Медленная, вонючая, но смерть. А я, как ни крути, медик. Я борюсь за жизни. Даже за такие упрямые и неблагодарные, как твоя. Она села напротив него, обхватив чашку с остывшим чаем, который стоял на столе с вечера. Ты знаешь, что я видела в том зеркале, пока оно было целым? Не мерзость. Я видела человека, который попал в катастрофу и выжил, но в страшных шрамах. И теперь боится на них смотреть. Это нормально — бояться. Ненормально — пытаться разбить собственное отражение, как будто от этого шрамы исчезнут. — Что же мне делать? — спросил он с безнадёжностью в голосе, опуская голову на сложенные на столе руки. — Как с этим жить? С этим... ощущением, что всё, что было хорошего, — сгнило. Осталось только это. Лена долго молчала. — Не знаю, — сказала она наконец честно. — Я не знаю, как с этим жить. Я знаю, как лечить печень, как чистить кровь, как налаживать режим. А как лечить душу, которая считает себя мерзостью... Этому не учат в меде. Но я думаю, что начинается это с одного: перестать бить зеркала. Начать видеть в этих шрамах не доказательство уродства, а... отметины о выживании. Ты выжил, Питер. В том аду, который сам себе устроил. Теперь нужно научиться жить с этим фактом. Он поднял на неё глаза. В них не было злости. Была только бесконечная усталость и растерянность. — Я не знаю, смогу ли. — Пока что ты справляешься. Даже сейчас, сидишь здесь, а не в луже крови и виски среди осколков. Это уже что-то. Она встала. — Утро будет тяжёлым. Идём спать. Вернее, пытаться спать. Я сяду в кресло в гостиной, если хочешь. Чтобы не было... слишком одиноко в темноте. Это предложение было неожиданным. Не приказом, а... поддержкой. Он колебался, потом кивнул. Он лёг на диван в гостиной, она устроилась в глубоком кресле напротив, накинув на плечи плед. Свет был выключен, только городской отсвет за окном слабо освещал комнату. — Лена, — тихо позвал он в темноту. — М? — Прости. За всё. И за зеркало тоже. Она не ответила сразу. Потом, уже сквозь дремоту, прозвучало: — Ладно. Спи. И в этой тёмной тишине, под неуверенное дыхание друг друга, они оба нашли каплю покоя. Ненадолго. Но достаточно, чтобы дождаться утра.