— Вот теперь и правда всё закончилось, — после общения с юристами Питер победно сжимал в руках готовый иск против компании "Град Строй", самый отвратительной компании которая нечуралась использовать грязные приёмы. — Я их уничтожу, — холодный голос с ядовитой улыбкой. — Пётр Михайлович, вы молодец! — неожиданно громко проговорил один из помощников. — Надо это отметить! — подхватил второй. — Всё уже готово, — секретарь с идеальным макияжем занесла в кабинет пакеты с доставленной едой и несколько бутылок хорошего дорогого виски. — Чёрт с вами, отмечаем, — Питер согласился, понимая, что все устали. Под смех и одобрительные возгласы мужчины в кабинете расслабились. Питер выпил пару бокалов и решил что этого достаточно, в кабинете стоял гул, хотелось от него спрятаться. Он взял сигарету и вышел в приёмную, секретарь тут же подскочила и встала напротив. — Я и до этого знала, что вернувшиеся наследник не просто пустой звук, а сейчас убедилась полностью, — она улыбнулась, губы яркие и блестящие, глаза с хитринкой. — Вы прекрасны. — Что ты хочешь? — Питер устало выдохнул, снова появлялось раздражение, нужно было давно выгнать эту девку, но он всё тянул. — Я хочу Вас. Девушка резко шагнула вперёд, обхватила шею и поцеловала в губы Питера. Усталый и заторможенный алкоголем мозг не сразу понял что происходит. Холодный воздух из коридора ворвался в приёмную вместе с её фигурой. Лена замерла на пороге, держа в руках сумку с контейнерами еды — её последняя, глупая попытка прорваться через его осаду. Она видела его спину, склонившуюся над столом с сигаретой, видела ярко-красное платье секретарши… и её руки, обвивающие его шею. Время замедлилось, звуки из кабинета — смех, звон бокалов — отступили, превратившись в далёкий, бессмысленный гул. Лена видела, как Питер застыл, как его плечи напряглись под прикосновением. Он не ответил на поцелуй. Но и не оттолкнул сразу. Этот миг нерешительности, этот клочок времени, измеряемый в долях секунды, перерезал что-то внутри Лены острее любого скальпеля. Потом Питер резко дернулся, оторвавшись. Его лицо, когда он обернулся, было бледным, а в глазах — сначала растерянность, а затем стремительно нарастающий ужас. Он увидел её. — Лена… — его голос прозвучал хрипло, сипло. Он сделал шаг в её сторону, но секретарша, нагло улыбаясь, всё ещё висла у него на шее. Лена не слышала. Она смотрела на эту картину — на его помятый пиджак, на её яркий макияж, на этот поцелуй, который, возможно, длился всего две секунды, но успел отравить всё. Всё, что они строили с таким трудом: доверие, союз, эту хрупкую, новую любовь. Глухая, свинцовая волна подкатила к горлу. Не ревность. Прежде всего — предательство. И леденящее, абсолютное понимание: он снова там, где был. В мире, где можно всё. Где есть только победа, азарт и те, кто хочет этим воспользоваться. А она… она снова оказалась за бортом этой его реальности. С их ребёнком под сердцем. Она не стала кричать. Не стала бросать сумку. Она просто медленно, с королевским достоинством, которое далось ей ценой невероятных усилий, разжала пальцы. Сумка упала на пол с глухим стуком, контейнеры раскрылись, запах домашней еды смешался с запахом сигарет и дорогого парфюма секретарши. — Извините, что помешала, — сказала она голосом, абсолютно пустым и ровным. — Кажется, у вас всё под контролем. Она развернулась и пошла. Не побежала. Пошла. Твёрдым, чётким шагом хирурга, покидающего операционную после неудачной попытки спасти безнадёжного пациента. — ЛЕНА! — за её спиной прозвучал его крик, полный отчаяния и ярости. Потом шум падающей мебели, чей-то испуганный вскрик девушки. Питер вырвался, оттолкнул секретаршу так, что она отлетела к стене, и бросился вдогонку. Он нагнал её у лифта. Схватил за руку. — Лена, это не то, что ты думаешь! Она… это была глупость, я даже не… — Отпусти меня, — сказала она, не оборачиваясь. Её рука в его хватке была холодной и безжизненной. — Нет, ты должна выслушать! Я ничего не хотел, я просто устал, я… — Ты устал, — она наконец повернула к нему лицо. На нём не было слёз. Только страшная, ледяная пустота. — Ты устал от борьбы, от ответственности, от меня. И вернулся туда, где всё просто. Где можно выпить, добиться успеха и получить… это. Поздравляю. Ты победил. Лифт приехал. Она попыталась войти, но он удерживал её. — Я не вернулся! Я просто… Я ошибся на секунду! Чёрт, Лена, посмотри на меня! Она посмотрела. Прямо в глаза. И в её взгляде он увидел не гнев, а бесконечную усталость и что-то, похожее на жалость. — Я видела, как ты смотрел на эту бутылку. Как ты снова закурил по пачке в день. Как ты ушёл в эту войну один, отгородившись от всех. От меня. А теперь… теперь это. — Она сделала слабый жест в сторону его кабинета. — Ты не ошибся на секунду, Питер. Ты сделал выбор. Сознательно или нет. Ты выбрал этот мир. А я… я не могу жить в нём. И не буду. Она резко дёрнула руку. Его пальцы разжались от шока. Она вошла в лифт. — Лена, подожди! Ради всего святого! Я люблю тебя! Дверь начала закрываться. Её последние слова прозвучали уже из-за створок, тихо и чётко: — Любви недостаточно, Питер. Нужно ещё и доверие. А его больше нет. Лифт поехал вниз. Питер остался стоять перед закрытыми дверями, один в пустом, ярко освещённом коридоре. В его ушах звенела тишина, пропитанная запахом её духов и её последними словами. «Доверия больше нет». Он опустился на корточки, упёршись лбом в холодные металлические двери. Победа над конкурентами, собранный иск, ликование команды — всё превратилось в пепел. Он выиграл битву и проиграл войну. Самую главную. И теперь его крепость, которую он так яростно защищал, была пуста. Потому что её сердце, её гарнизон, только что ушёл. И, возможно, навсегда. И с собой унесла то, о чём он даже не успел узнать — их будущее. Их ребёнка. Его последний, единственный шанс на настоящее «долго и счастливо». Питер вернулся домой чуть позже, пока разогнал все, пока подписал последние документы, в квартире никого не было. Только звенящая тишина и "абонент временно не доступен". Боль сдавила виски, охватывала паника, но что делать было непонятно, и Питер решил дать себе время все обдумать. *** Спустя два месяца вернулись родители, мама сразу же помчалась к старшему сыну, а отец в главный офис. — Значит вы отразили атаку? — мужчина смотрел на Питера, который спокойно сидел за столом пролистывая бумаги, взгляд был отстранён и холоден. — Я уничтожил их, теперь акции "Град Сервиса" принадлежат нам. — Питер говорил это грубо и с яростью. — Поздравляю, теперь я полностью буду удовлетворять тебя, потому что стал тобой. — Пётр, — голос отца, всегда такой властный, прозвучал неожиданно плоско. Он смотрел на сына, который сидел в его же кресле, с его же бесстрастным выражением лица, и говорил его же, безжалостные, прагматичные слова. Победа была полной. Враг уничтожен, поглощён. Фирма стала сильнее. Но сын, которого он видел перед собой, был пустой оболочкой. Живым, эффективным, холодным механизмом. Не тем импульсивным мальчишкой, которого нужно было спасать от саморазрушения, и не тем хрупким, но твёрдым мужчиной, который стоял у постели брата. Это был… продукт. Идеальный продукт «Строй-Вектора». И от этого зрелища у Михаила Александровича впервые в жизни сковало сердце не гордостью, а леденящим страхом. — Ты выиграл сражение, — сказал он медленно. — А что ты потерял? Питер наконец оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на отца. В его глазах не было ни злорадства, ни боли. Была пустота. — Всё, что мешало, — ответил он. — Сентименты. Слабость. Зависимость. Теперь всё в порядке. Фирма в безопасности. Ты можешь быть спокоен. Он встал, взял со стола папку. — Мне нужно на объект. Если будут вопросы — звоните моему помощнику. И он вышел. Не как сын, а как наёмный менеджер, отработавший смену. Михаил Александрович остался стоять посреди огромного кабинета, и тишина в нём вдруг стала некомфортной, а гнетущей. *** — Димочка, — мама обняла сына поцеловав того в щеку, — Как ты здесь? — У меня всё хорошо мама, — он устало улыбнулся. — Физически я здоров. В квартире Дмитрия царил другой, более живой, но не менее тяжёлый хаос. Елена Михайловна хлопотала на кухне, пытаясь накормить выздоравливающего сына чем-то полезным. Дима сидел в кресле у окна, закутанный в плед, и смотрел на улицу. Он был физически слабее, но в его глазах было больше жизни, чем у брата. — Мама, хватит, я не смогу столько съесть, — мягко остановил он её, когда она несла уже третью тарелку. — Но тебе нужны силы, милый! — она села рядом, гладя его по руке. — А как Питер? Он… он совсем не похож на себя, я ему звонила... Дима вздохнул. Он вспоминал ту ночь, месяц назад, когда Питер, шатаясь, ввалился к нему на порог, пахнущий перегаром и отчаянием. Он не плакал. Он просто сидел на полу, прислонившись к стене, и монотонно, обрывочно рассказывал про Лену, про поцелуй, про её пустые глаза и слова о доверии. А потом говорил, что он всё испортил, что он снова всё просрал, что он — неудачник, который умеет только разрушать. Это была не истерика. Это было сползание в ту самую, давно знакомую бездну, но на этот раз — молчаливое и оттого ещё более страшное. Дима тогда не стал читать нотаций. Он просто подошёл, сел рядом, обнял за плечи и сказал: «Остаёшься тут. Пока не протрезвеешь. Потом будем думать». И Питер остался. Он протрезвел. Перестал пить. Стал ходить на работу. Но из квартиры Димы он не съехал. Как будто боялся остаться один в той пустой, звенящей квартире, где всё напоминало о Лене. — Он сломался, мама, — тихо сказал Дима. — Не так, как раньше. Раньше он ломался громко, с битьём посуды. Сейчас он сломался изнутри. И собрал себя обратно… в папу. Потому что это единственная модель «сильного мужчины», которую он знает. Бесчувственную, эффективную, одинокую. — Но Лена… она же любила его! — воскликнула Елена Михайловна, и в её голосе звучала настоящая боль. Она успела полюбить невестку, увидеть в ней спасение для сына. — Любила, — согласился Дима. — И, возможно, всё ещё любит. Но она врач. Она видит рецидив болезни. И она поставила диагноз: «неизлечим». И ушла, чтобы не смотреть, как пациент умирает. Чтобы сохранить себя. И… — он запнулся, не решаясь озвучить догадку, которая терзала его уже несколько недель. С тех пор, как он случайно услышал разговор Лены с Аней у себя в больнице, куда та пришла навестить Джона. Он услышал обрывки: «усталость», «анализы», «не время». И соединил точки. — И что? — насторожилась мать. — И, возможно, чтобы сохранить кого-то ещё, — прошептал Дима, глядя в окно. — Я не уверен. Но Питер должен это узнать. Потому что если он правда стал таким, каким притворяется, он не переживёт этого дважды. Он замолчал, и в комнате повисло тяжёлое молчание. Два брата, прошедшие через ад болезни, оказались в новой ловушке. Один — физически слабый, но душевно живой. Другой — физически сильный, но мёртвый внутри. И между ними — пропасть, вырытая одной роковой ошибкой и молчаливым, гордым отступлением женщины, которая, возможно, унесла с собой не только их прошлое, но и будущее. И теперь кому-то нужно было сделать первый шаг. Но Питер, закованный в новую, стальную броню своего успеха, казалось, забыл, как ходить.