Весь день прошёл в хлопотах: сдача анализов, поход в аптеку за витаминами и гепатопротекторами, долгая, неспешная прогулка. Лена говорила мало, но её присутствие было плотным, неминуемым, как закон тяготения. Она не позволяла ему замедлиться, не позволяла уклониться. Вечером, когда они вернулись, в квартире пахло не табаком и отчаянием, а едой с соседней кухни и свежим воздухом. Питер стоял на балконе, но уже без сигареты. Просто смотрел на закат. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, но странно... чистым. Не физически, а как-то изнутри. Как будто с него сняли грязный, мокрый плащ, который он таскал годами. — Завтра, — сказала Лена, появляясь в дверях балкона, — начнём с зарядки. Самой простой. И найдём тебе психолога. Алекс уже договаривается. Он кивнул. — Хорошо. Он не спорил. Потому что впервые за долгое время «завтра» не было для него пугающей черной дырой. Оно было просто следующим пунктом в плане. Трудным, но понятным. И он знал, что ему не придётся проходить его в одиночку. Даже если его спутница была здесь поневоле. Она была здесь. И в этом, как он начинал понимать, заключалась огромная разница. *** На утро у Питера была в руках снова сигарета и чашка кофе, которую было нельзя, но очень хотелось. Мужчина снова смотрел на просыпающийся город, трогал свою отросшую бороду. Ему пока не хотелось её сбривать, приводить внешность в порядок, пока он не уверен, что хочет этого исправления, а оно уже начиналось в тот момент когда гостевая комната открылась. Лена в спортивной форме, вышла в гостиную, на нейтральную территорию. — Туши свою сигарету и иди сюда! — вместо утреннего приветствия она позвала его. — Ну что за неугомонная женщина, — буркнул Питер себе под нос и вышел к Лене, строя максимально недовольное лицо. — И недовольное лицо можешь тоже убрать, — отрезала Лена, не обращая внимания на его гримасу. — Никаких театральных эффектов. Встань ровно. Ноги на ширине плеч. Он подчинился, чувствуя себя идиотом посреди собственной гостиной. Кофе и сигарета на балконе казались куда более адекватным утренним ритуалом. — Теперь — дыхание. Глубокий вдох через нос. Медленный выдох через рот. Три раза. — Я умею дышать, — проворчал он, но сделал, как велели. Воздух без табачного дыма показался ему странно пустым и резким. — Умеешь, но неправильно. Твоё дыхание поверхностное, потому что лёгкие забиты. Начинаем с малого. Руки на пояс. Неглубокие приседания. Десять раз. Медленно. Питер покосился на неё, но начал. После пятого приседания в мышцах ног загорелся знакомый, но давно забытый жар слабости. После седьмого он застонал. — Восемь, девять, десять, — считала Лена без тени снисхождения. — Видишь, ещё не умер. Теперь наклоны в стороны. По пять раз. Он выполнял всё, скрипя зубами, покрываясь испариной. Это была не тренировка, а унизительная демонстрация его физической деградации. Каждое движение давалось с трудом, мышцы кричали от непривычной нагрузки. — И последнее на сегодня. Планка. Тридцать секунд. — Что?! — Питер посмотрел на неё, как на сумасшедшую. — Тридцать секунд. Это минимум для новичка. Ложись. Он плюхнулся на коврик, который она заранее постелила, принял упор лёжа. Руки задрожали почти сразу. Через десять секунд всё тело напряглось до боли. — Я не могу... — Можешь. Двадцать секунд осталось. Дыши. Он смотрел в пол, стиснув зубы, чувствуя, как предательски трясётся всё его тело. В ушах стучала кровь. Это был ад. Но почему-то в этом аду не было желания сдаться и пойти выпить. Было только жгучее, животное желание доказать. Даже если единственный зритель — эта невыносимая женщина. — Стоп, — наконец сказала она. — Всё. Молодец. Он рухнул на коврик, тяжело дыша. Сердце колотилось, как молот. — Молодец? — выдохнул он с горькой усмешкой. — Я продержался тридцать секунд, как последний дистрофик. — Но продержался. Не сдался. Это уже победа. Завтра будет сорок. Она протянула ему бутылку с водой. Он принял её дрожащими руками, сделал несколько жадных глотков. — Иди в душ. Тёплый, не горячий. Потом завтрак. Сегодня у нас встреча с психологом в два. Питер, всё ещё лежа на полу, посмотрел на неё снизу вверх. — Ты всегда такая... командир? — Только когда вижу, что пациент склонен к саботажу, — она собрала коврик. — А ты — ходячий саботажник. Поэтому без вариантов. Поднимайся. Он поднялся, чувствуя, как дрожат ноги. Но вместе с усталостью по телу разливалось странное, едва уловимое чувство... удовлетворения? Нет, не то. Скорее, ощущение, что он что-то сделал. Маленькое, ничтожное, но реальное действие в сторону жизни, а не медленного самоуничтожения. По дороге в ванную он поймал своё отражение в зеркале прихожей. Растрёпанные волосы, отросшая, неопрятная борода, глаза с тёмными кругами. Жалкое зрелище. Но в этих глазах сегодня не было только пустоты и злости. Была усталость. И какое-то упрямство. Возможно, эта женщина со своим контрактом и диктаторскими замашками была права. Может, иногда, чтобы выбраться из ямы, нужен кто-то, кто будет неумолимо бросать тебе верёвку, даже когда ты сам кричишь, чтобы тебя оставили в покое. *** Поход к психологу оказался неприятным, Питер косился на серьёзного мужчину и шарахался от него как от прокажённого, когда тот что-то спрашивал. Психолог Лену не пустил, сказав о личной встрече, и от этого, кажется, было только хуже. — Пациент не идёт на контакт, — когда Питер ушёл в туалет после двух часового мучения, психолог вышел к его спутнице, — Возможно это лишь по началу и дальше будет лучше, но глубокую депрессию видно невооружённым взглядом. — И что же делать? — Лена закусила щеку изнутри, стараясь сопоставить реальность. — Не оставлять одного, и надеяться, что следующее сеансы принесут результат. — Пошли отсюда! — Питер вернулся из туалета, взяв девушку за руку и недоверчиво покосился на психолога, — Ты помнишь, у нас по расписанию прогулка? Лена, ещё не успев толком ответить психологу, чуть не споткнулась, когда Питер резко потянул её за собой. Его пальцы сжимали её запястье с такой силой, будто он держался за спасительный канат в шторм. Его лицо было бледным, а в глазах — паника, смешанная с агрессией. Она едва успела кивнуть психологу, который смотрел им вслед с профессиональным беспокойством, прежде чем Питер почти выволок её на улицу. Он не отпускал её руку, пока они не отшагали от здания солидное расстояние. Только тогда он разжал пальцы, оставив на её коже красноватые отметины, и остановился, тяжело дыша, уткнувшись взглядом в асфальт. — Больше никогда, — выдохнул он хрипло. — Никогда. Ты слышишь? Это... это как вскрывать рану ржавым ножом, не давая даже анестезии. — Питер... — Нет! — он резко поднял на неё взгляд. В нём плескалась настоящая, животная боль. — Он задавал вопросы... такие вопросы. О брате. О родителях. О том, как я себя чувствую, когда они звонят. О том, что я чувствовал, когда тебя бросил. Я не могу это... я не хочу это чувствовать! Для этого и существует бутылка, чёрт возьми! Чтобы не чувствовать! Он говорил почти крича, и прохожие оборачивались. Лена не пыталась его успокоить. Она просто стояла и слушала, понимая, что психолог был прав. Глубокая депрессия. И попытка дотронуться до неё вызвала такую бурную реакцию отторжения. — Хорошо, — сказала она, когда он замолчал, задыхаясь. — Сегодня — больше не будем. Но, Питер... — она сделала шаг к нему, заставляя его встретиться с ней взглядом. — Ты только что доказал, что все эти чувства там есть. Они живы. И они причиняют тебе адскую боль. Ты можешь продолжать глушить их. Но ты видел, к чему это приводит. Или... ты можешь попробовать сделать то, что страшнее всего. Посмотреть на них. Не в одиночку. — С тобой? — он усмехнулся, и это звучало горько и беззащитно. — Ты же ненавидишь меня за часть из них. — Я не ненавижу тебя, — тихо сказала Лена, и это была правда, осознанная ею только в эту секунду. Она ненавидела то, во что он превратился. Но не его самого. Слишком много старой привязанности и нового, странного сострадания было замешано в этом коктейле. — Я злюсь. Очень. Но я здесь. И я не уйду, пока... пока мы не разберёмся с этим. Прогулка, говоришь? Идём. Куда угодно. Просто идём. Он смотрел на неё, и паника в его глазах понемногу начала сменяться изнеможением. Он кивнул, не в силах говорить, и они пошли. Не в парк, а просто по улицам, без цели, в полном молчании. Но теперь это молчание было другим. Оно не было тяжёлым или враждебным. Оно было... разделённым. Как если бы они оба несли один и тот же невыносимый груз, и знали об этом. Спустя полчаса Питер, не глядя на неё, глухо произнёс: — Когда он спросил о брате... я представил его лицо. То, каким оно бывает, когда ему больно. И я понял, что боюсь не только за него. Я боюсь стать для него... ещё одной болью. Ещё одной проблемой, которую нужно решать. А я и так ею стал. — Ты думаешь, он не знает? — мягко спросила Лена. — Знает. Поэтому и звонит редко. Говорит только о делах. Боится спровоцировать... это, — он махнул рукой, обозначая всё своё состояние. — А может, он просто не знает, как помочь. Как и ты когда-то не знал, что писать мне. Питер резко остановился. — Не надо... не надо проводить эти параллели. — Почему? Они есть. Ты отрезал себя от тех, кому небезразличен, потому что не хотел быть обузой. И оказался в полном одиночестве. С которым не смог справиться. Он закрыл глаза, и его плечи сжались. — Это слишком больно, Лена. Слишком. — Знаю, — она положила руку ему на плечо, легонько, почти невесомо. Он вздрогнул, но не отстранился. — Но другого пути нет. Или через боль — к жизни. Или... — она не стала договаривать. Они дошли до набережной и сели на холодную каменную парапету, глядя на воду. Питер долго молчал, а потом сказал, глядя куда-то вдаль: — Я попробую. Сходить ещё раз. К психологу. Но... если можно, в следующий раз... чтобы ты была рядом. В соседней комнате. Не в кабинете, просто... рядом. Это была огромная уступка. Признание его уязвимости и необходимости в её поддержке. Не как надзирателя, а как... опоры. Лена кивнула. — Хорошо. Я буду рядом. На обратном пути он шёл уже более спокойно. В квартире он, не говоря ни слова, прошёл в ванную. Через полчаса вышел — с аккуратно подстриженной бородой, почти что щетиной. Волосы были мокрыми, причёсанными. Он выглядел... почти как человек. — Зачем? — спросила Лена, удивлённая. — Чтобы меньше стыдно было, — честно ответил он. — Хоть снаружи начинать. А там, глядишь, и внутри что-то подтянется. Это был маленький, но очень важный шаг. Не под давлением, а по собственной воле. Шаг от хаоса к порядку. Шаг от саморазрушения — к попытке собрать себя по кусочкам. И Лена понимала, что её роль здесь менялась. Из надзирателя и «контрактного спасителя» она медленно превращалась в союзника. В того, кто просто идёт рядом по этой трудной, болезненной дороге. И, возможно, это было страшнее всего. Потому что теперь её собственное сердце было вовлечено в эту опасную игру. Не как врача, а как женщины, которая когда-то любила этого человека и теперь, сквозь все слои боли и гнева, снова начинала что-то к нему чувствовать. Что-то опасное и неизбежное.