Когда Дима очнулся, он увидел над собой белый потолок, сознание постепенно возвращалось и возвращалось осознание того что случилось. Говорить было невозможно из-за трубки в горле, но стало немного легче, утонуть в собственных жидкостях, теперь он полностью осознал как это страшно. — Доброе утро братец, — Дима повернул голову и увидел рядом Питера с улыбкой, — Ты справился, и теперь я сделаю так, чтобы ты выздоровел, — Питер положил руку на лоб брата, большую и тёплую руку, и Диму накрыли беззвучные рыдания, от облегчения, что маленький глупый братишка наконец то вырос и что больше не нужно притворяться сильным, можно просто немного отдохнуть, доверившись. Питер не сказал ничего. Он просто сидел, держа руку на лбу брата, позволяя ему плакать. Его собственное горло сжалось, но он не заплакал. Сейчас нужно было быть сильным. Он смотрел, как слёзы катятся по лицу Димы, и думал о том, сколько раз его брат, вероятно, плакал так же тихо, один в своей машине или в кабинете, никому не показывая слабости. Когда слёзы иссякли, Дима слабо моргнул, давая понять, что всё. Питер аккуратно вытер его лицо салфеткой. — Всё, хватит реветь, старик, — сказал он, и в его голосе снова прозвучала знакомая, лёгкая дерзость, но теперь без оттенка агрессии. — Теперь слушай. У нас с тобой работа. Ты будешь лежать и слушаться врачей. А я буду всем этим рулить. Нашёл тебе спеца по лёгким, не местного, из федерального центра. Он приедет на консилиум через пару дней. Лена всё организует. Маму я успокоил, она будет приезжать, но не сходить с ума. Так что расслабься. Просто… дыши. Аппарат поможет. Всё остальное — на мне. Дима слушал, не в силах ответить, но его глаза говорили всё. В них была не просто благодарность. Было изумление. И огромное, почти невыносимое облегчение. Его «маленький глупый братишка», за которым он присматривал всю жизнь, которого вытаскивал из бесконечных передряг и чью спину прикрывал от отцовского гнева, теперь стоял над ним, прямой и твёрдый, как скала, и говорил слова командира. Не пустые утешения, а чёткий, ясный план. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Питер покачал головой. — Молчи. Сохраняй силы. Кивай, если согласен. Дима медленно, с усилием, кивнул. Один раз. Это было больше, чем согласие. Это было капитуляция. Сдача полномочий. Доверие. Он закрыл глаза, и его лицо, искажённое болезнью и трубками, на мгновение стало спокойным. Питер просидел с ним ещё час, просто молча, изредка поправляя одеяло или смачивая ему губы водой. Он не был сентиментальным. Он был просто присутствующим. Так, как Дима был присутствующим для него все эти годы — не навязчиво, но нерушимо. Когда пришла медсестра делать процедуры, Питер вышел в коридор. Он встретился с взглядом Лены, которая разговаривала с лечащим врачом у поста. Она кивнула ему, коротко, деловым кивком, и он понял — она уже в процессе. Договаривается, улаживает, пробивает. Он подошёл к окну в конце коридора, достал сигарету, сунул её в рот, но не зажёг. Просто покрутил в пальцах, глядя на серый городской пейзаж. Пять лет. Пять лет, чтобы найти выход. Пять лет, чтобы сделать невозможное. Страх снова подступил комком к горлу, но теперь он был другого качества. Не парализующий, а мобилизующий. Как холод перед стартом. Лена подошла к нему, положила руку ему на спину. — Договорились. Специалист из Москвы приедет послезавтра. У него тяжёлый график, но… он согласился. Я сказала, что это для семьи. — Как ты его уговорила? — спросил Питер, не оборачиваясь. — Сказала, что ты наследник «Строй-Вектора» и можешь быть полезен в вопросах… благотворительного строительства медицинских центров, — ответила она без тени смущения. — Это бизнес, Питер. Иногда нужно играть по их правилам. Он усмехнулся, сунул не зажжённую сигарету обратно в пачку. — Гениально. Отчаянно, но гениально. — Мы в отчаянной ситуации. Теперь слушай. Твоя задача — быть здесь, с Димой. Моя — вести все переговоры с врачами, собирать документы, исследования. Твой отец… он уже знает. Звонил главврачу. Это и хорошо, и плохо. — Хорошо — потому что давление сверху ускорит всё. Плохо — потому что он снова будет пытаться всё контролировать, — закончил за неё Питер. — Именно. Так что нам нужна стратегия. Мы — единый фронт. Все решения проходят через нас. Через тебя и меня. Не через отца. Договорились? Он наконец повернулся к ней. Его глаза были усталыми, но ясными. — Договорились. Ты — мой главный врач и переговорщик. Я — исполнительная власть и моральная поддержка здесь, на месте. — И финансовый гарант, — добавила она с лёгкой улыбкой. — Не забывай про свои новые… возможности. Он кивнул. Да, он был наследником. И впервые в жизни он собирался использовать этот статус не для саморазрушения, а для созидания. Для спасения. Вечером, когда Лена уехала, чтобы взять вещи и немного поспать, Питер остался в больнице. Он сидел в палате у брата, который снова спал, и смотрел, как поднимается и опускается его грудь с помощью аппарата. Он думал о тех пяти годах. Они казались одновременно бесконечными и мимолётными. Он мысленно делил их на этапы: подготовка, операция, реабилитация, поиск новых методов лечения… Это был новый проект. Самый важный проект в его жизни. И у него теперь был не просто «заказчик» (отец) и «объект» (брат). У него была команда. Лена. И он сам — уже не неумелый подмастерье, а прораб, который знает цену каждой минуте и каждой жизни. Он достал телефон, нашёл в контактах отца. Набрал номер. Тот ответил почти мгновенно. — Отец. Состояние стабильное. Врачи делают всё необходимое. Через два дня приезжает специалист из федерального центра. Мы с Леной берём на себя координацию. Финансирование — через меня. Тебе нужно только одно: не мешать. И обеспечить любой административный ресурс, если мы попросим. Это не обсуждение. Это информирование. В трубке повисла пауза. Потом раздался низкий, одобрительный гул: — Хорошо, сын. Действуй. Деньги и ресурсы будут. Держи меня в курсе. Питер положил трубку. Его рука не дрожала. Он посмотрел на спящего брата. — Слышал, старик? Всё в наших руках. Так что выздоравливай. У нас с тобой работа. Большая. И впервые за много лет он чувствовал не тяжесть ответственности, а её весомость. Тяжёлый, но твёрдый якорь, который не давал ему сорваться в бездну, а удерживал в реальности, где нужно было бороться. До последнего. Вместе с теми, кого он любил. Специалистом оказался серьезный взрослый мужчина, один его взгляд и казалось проблема может испариться сама собой. *** — Пересадку можно будет сделать только после восстановления сил пациента, это долгий и болезненный процесс, но он нужен. Коротко, по полочкам, с ясным пониманием того, что нужно делать. Питер практически поселился в больнице, Лена приносила ему еду и сменную одежду, а он ни на шаг не отходил от брата. Следил за тяжелым дыханием после отключения от аппарата ИВЛ, помогал избавляться от мокроты скапливающейся в лёгких и просто был рядом. За все время их не побеспокоил ни один рабочий вопрос, как бы удивительно это не было, но отец взял на себя всю фирму, их холодный отец не говорил слова поддержки, со стороны возможно казалось что ему все равно, но это было не так. Тишина в палате была особой — наполненной тихими звуками аппаратуры, хрипловатым, но уже собственным дыханием Димы и шелестом страниц книги, которую Питер читал вслух. Он читал что-то бессмысленное, детектив, чтобы не думать. Голос его был ровным, монотонным, убаюкивающим. Для Димы это был звук жизни за пределами боли и страха. Лена появлялась дважды в день, как часы. Привозила контейнеры с домашней едой (готовила сама, Питер ел это без возражений, хотя вкус не различал), чистую одежду, сводки новостей из внешнего мира. Их общение стало лаконичным, почти телеграфным. — Температура в норме. — Документы для московской клиники отправила. — Отец передал, что по твоему проекту всё идёт по плану. — Спасибо. Она не лезла с нежностями, не пыталась развеселить. Она была его тылом, его штабом. И в этой роли она была бесценна. Через неделю состояние Димы стабилизировалось настолько, что его перевели из реанимации в обычную палату. Он мог говорить, тихо, отрывисто, но мог. Первое, что он сказал Питеру, когда тот наклонился к нему: — Ты… воняешь больницей, браток. Питер фыркнул, и это был первый по-настоящему лёгкий звук в этих стенах за все дни. — А ты — лекарствами. Квиты. — Мама? — спросил Дима, и в его глазах была тревога. — В порядке. Я её отправил домой отдыхать. Приезжает вечером. А сейчас, — Питер достал ноутбук, — смотри. Это — клиника в Германии. У них один из лучших показателей по подобным операциям. Это — программа реабилитации. А это… — он открыл другую вкладку, — исследования по новой таргетной терапии. Ещё сыро, но в течение пяти лет могут успеть доработать. Дима смотрел на экран, потом на брата. Его истощённое лицо озарила слабая улыбка. — Ты… всё распланировал. Как настоящий… прораб. — Я и есть прораб, — сказал Питер просто. — А ты — мой самый важный объект. Так что не подводи. Выполняй план лечения. И Дима выполнял. Со стоицизмом, которого Питер никогда в нём не подозревал. Он терпел болезненные процедуры, заново учился глубоко дышать, выполнял все, даже самые глупые, на его взгляд, предписания. Потому что за ним наблюдали не просто врачи. За ним наблюдал его брат. И этот взгляд, полный не сожаления, а жёсткой, требовательной веры, был сильнее любого обезболивающего. *** Однажды вечером, когда Лена уже уехала, а мать ещё не пришла, Дима тихо спросил: — А как… ты? Тяжело же. Питер, разглядывая очередной медицинский отчёт на экране, не отрываясь, ответил: — Тяжело было раньше. Когда я был тобой. Теперь я просто делаю работу. А работа… она лечит. Он сказал это, и сам понял, что это чистая правда. Эти дни у постели брата выжгли из него последние остатки той старой, жалкой жалости к себе. Не было на это времени. Были графики, анализы, звонки, переговоры. И странное чувство — не счастья, конечно, но глубокой, суровой удовлетворённости от того, что он может быть полезен. Что он нужен. Отец появился лишь однажды. Вошёл без стука, в своём безупречном пальто, и остановился в ногах койки. Он смотрел на Дмитрия долго и молча. Потом кивнул. — Крепись, сын. И повернулся к Питеру: — Всё, что нужно — будет. Не беспокойся ни о чём, кроме этого. И ушёл. Ни объятий, ни слёз. Но в этой краткости и в том «не беспокойся» была такая мощная, невысказанная поддержка, что у Питера на мгновение перехватило дыхание. Отец доверял ему. Впервые в жизни доверял весь фронт работ. Когда Дима наконец уснул, Питер вышел в привычный уже конец коридора к окну. Достал сигарету, закурил. Первую за много дней. Дым щипал лёгкие, но он затянулся глубоко, глядя на огни города. Он думал о пяти годах. Они больше не казались эфемерным сроком. Они казались чередой конкретных шагов, которые нужно сделать. И он их сделает. Потому что за его спиной теперь стояла не просто женщина, а союзник. Потому что перед ним лежал брат, который верил в него. И потому что где-то там, в своём кабинете, его отец молча вёл свою часть битвы, дав ему карт-бланш. Он затушил недокуренную сигарету. Завтра снова будет борьба. Но теперь он знал её вкус. И знал, что не один. Это знание было горьким, как лекарство, и крепким, как сталь. И оно было его новым фундаментом. Фундаментом человека, который больше не бежит. Который стоит. И держит фронт.