— Старается? — он хрипло рассмеялся, указывая на неё дрожащей рукой. — Она не старается! Она отрабатывает свой билет в рай! Я для неё — путёвка в хорошую больницу! Так, Лена? Ты же не из жалости здесь! Ты из-за контракта! Так не притворяйся святой!

Воздух в комнате стал ледяным. Алекс ахнул. Лена замерла. Казалось, время остановилось.

Затем она медленно, очень медленно кивнула. Не оправдываясь.

— Да, — сказала она тихо, но чётко. — Из-за контракта. Из-за шанса начать всё заново. У меня, в отличие от тебя, Питер, не осталось ничего. Ни дома, ни семьи в здравом уме. Только этот шанс, который держится на тебе. И знаешь что? Мне от этого ещё противнее. Но я буду драться за этот шанс. Потому что мне некуда отступать.

Она сделала шаг вперёд, её глаза горели холодным, хирургическим огнём.

— А ты? Твоя квартира — твоя крепость? Отлично. Значит, мы действуем как в осаждённой крепости. Алекс, — она повернулась к другу, не отрывая взгляда от Питера, — я остаюсь здесь. Сегодня же. В гостевой комнате. Или на этом диване. Это больше не лечение. Это — военные действия.

— Ты не смеешь! — прошипел Питер, пытаясь встать, но его закачало.

— Смею. Потому что твоё право «решать самому» кончилось ровно в тот момент, когда ты стал разменной монетой в моём будущем. Алекс, ключи от квартиры. Все. И смените код на замке.

Алекс, шокированный, но видя в её глазах ту же непреклонность, с какой она вчера командовала клинерами, молча достал ключ-дубликатор и протянул ей. Питер смотрел на это, не веря своим глазам.

— Ты... ты не имеешь права...

— Имею, — парировала она. — Право отчаяния. Теперь слушай внимательно. Бутылки, — она указала на столик, — сейчас же в раковину. Ты — под душ. Холодный. А потом мы пойдём гулять. Долго. Пока твоё тело не запомнит, что такое нормальная усталость, а не отравление.

— Я никуда с тобой не пойду!

— Тогда я позвоню в частную скорую и объясню, что здесь наследник крупной компании в состоянии острого алкогольного психоза, нуждается в срочной госпитализации и изоляции. Уверена, ваш семейный врач это подтвердит. И твой брат, которому ты не хочешь добавлять проблем, узнает всё из официального отчёта.

Это был удар ниже пояса. Грязный, беспощадный, но точный. В глазах Питера мелькнул животный страх — не за себя, а за то, чтобы не стать ещё одним грузом для и так сражающегося брата.

— Ты стерва, — выдохнул он с ненавистью.

— Да, — согласилась Лена без тени смущения. — Стерва, которая хочет выжить. И тебя за собой потянет. Хочешь ты того или нет. Выбирай: холодный душ и прогулка, или белые стены клиники и уколы в мягкое место. Алекс, ты свидетель.

Питер смотрел на её непоколебимое лицо, на напряжённое лицо Алекса, на ненавистные бутылки на столе. Внутри всё кричало и рвалось наружу. Но ещё глубже, под этим слоем гнева и отчаяния, что-то дрогнуло. Что-то усталое и сломанное, что просто... сдалось.

С глухим стоном он поднялся и, шатаясь, поплёлся в сторону ванной, не глядя ни на кого.

Алекс выдохнул, проводя рукой по лицу.

— Лена... Это жестоко.

— Жизнь жестока, — она отвернулась, и он увидел, как дрожит её подбородок. — Ко мне, к нему, к твоему больному другу. Иногда нужна хирургия. Острым, чистым скальпелем. Даже если резать придётся по живому.

Они услышали звук льющейся воды и глухой удар кулака о кафель.

Война была объявлена.

Питер, всё ещё не до конца отошедший от ночной пьянки, сейчас шёл рядом с ужасно бесячей девушкой. Алекс свалил на работу, оставив его одного разгребаться с ней. Лена не говорила, она лишь ускоряла шаг идя в сторону парка, который был виден с балкона Питера, он еле поспевал за ней:

— У тебя там пропеллер что ли?! Остановись хоть на секунду, — бухтел мужчина, уже чувствуя отдышку.

— Нет, — злобно рявкнула на него девушка, ей нужно было выпустить пар, просто прогуляться.

В голове вдруг появились мысли о прошлых из прогулках, где весёлый юноша, с гитарой наперевес так же бежал куда-то вперед, а она старалась не отставать. В тот день, одев дурацкие босоножки, чтобы казаться для него привлекательнее, Лена набила больные мозоли. Обратно Питер со вселенской заботливостью нес её на руках до самого дома, через три квартала, ни разу не пожаловавшись на усталость... А сейчас! Девушка разозлилась на себя, на то, что ещё видит в нем того любимого, самого красивого, мальчика на свете.

— Остановись! — рявкнул мужчина, опустив руку на колени, он не мог никак отдышаться, и злился, бесконечно злился на самого себя и свою беспомощность.

Лена остановилась, резко обернувшись. На её глазах блестели не то от злости, не то от чего-то другого. Она смотрела на него — согнувшегося, задыхающегося, жалкого — и в груди всё перекосилось от этой чудовищной разницы между прошлым и настоящим.

— Смотри, — сказала она тихо, но так, что каждое слово било, как хлыст. — Вот он, результат. Ты не можешь пройти и километра. Ты не можешь догнать даже меня. Куда ты бежал тогда, а? Помнишь? Целых три квартала с дополнительными грузом на руках. А сейчас пустой, а еле ноги волочишь.

Он выпрямился, лицо исказила гримаса боли и ярости.

— Заткнись! Просто заткнись! Ты не знаешь ничего!

— Я знаю, что вижу! Я вижу развалину! И знаешь что самое противное? — её голос сорвался. — Я до сих пор вижу в тебе того мальчика! Того, который нёс меня на руках! И я ненавижу себя за это! Потому что его больше нет! Его убил вот этот... этот жалкий, слабый, вечно ноющий человек, который жалеет себя больше, чем кто-либо когда-либо пожалеет его!

Она кричала. Прохожие оборачивались. Её прорвало. Прорвало всё: и ярость за вчерашний срыв, и отчаяние от руин собственной жизни, и эта дурацкая, неистребимая, предательская ностальгия.

Питер слушал её, и краска стыда заливала его лицо. Но под ней клокотало что-то другое. Не защитная злоба, а что-то первобытное, оскорблённое. Она ударила в самое больное — в память о том, кем он был. В его собственную, давно похороненную гордость.

— Ты закончила? — его голос стал низким, опасным. Он выпрямился во весь рост, всё ещё бледный и трясущийся, но в его позе появилась твёрдость. — Хорошо. Ты хочешь того мальчика? Его нет. Он сдох. Остался я. И если я такой жалкий и слабый, то почему ты до сих пор здесь, а? Почему не свалила с твоим драгоценным контрактом в кармане? Могла ведь уже всё устроить и уехать!

Они стояли друг напротив друга посреди парка, как два враждующих острова, а между ними бушевало море старой боли, нового гнева и чего-то невысказанного.

— Потому что я дала слово! — выкрикнула она в ответ. — И я ненавижу себя за это тоже! За то, что не могу просто взять и уйти, когда ты сам, с таким удовольствием, роешь себе могилу!

— Так уйди! Никто не держит!

— НЕТ!

Этот крик вырвался у неё непроизвольно, отчаянно и искренне. Она замолчала, сама испугавшись своей реакции. Она тяжело дышала, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Питер смотрел на неё, и гнев в его глазах понемногу стал уступать место изумлению, а затем — горькому, сложному пониманию. Он видел её боль. Такую же настоящую, как и его собственная.

— Значит, вот как, — медленно произнёс он. — Мы оба в ловушке. Ты — в ловушке своего слова и своей... честности, что ли. А я... — он усмехнулся, — в ловушке этого. — Он сделал широкий жест, включающий в себя и его трясущиеся руки, и весь парк, и, казалось, всю его жизнь.

Он сделал шаг к ближайшей скамейке и тяжело опустился на неё.

— Ладно, — сказал он, глядя перед собой. — Хватит бегать. Буквально. И кричать. Сядь.

Лена колебалась секунду, затем, всё ещё вся на взводе, опустилась на противоположный конец скамьи, максимально далеко от него. Между ними лежала целая пропасть молчания, но оно было уже другого качества — не враждебное, а усталое, опустошённое.

— Я не бросил тебя тогда, — вдруг тихо сказал Питер, не глядя на неё. — Не в том смысле, в котором ты думаешь. Мне позвонили... насчёт брата. Первый приступ. Родители были за границей, всё рухнуло на меня. Мне пришлось экстренно уезжать, взять на себя всё... А потом... я не знал, что писать. Как объяснить, что моя жизнь превратилась в кошмар, в какую-то чужую жизнь, где нет места... гитарам и прогулкам. Мне казалось, легче просто... оборвать. Чтобы не отравлять тебе жизнь этим своим адом.