— Каждый убитый мною царь дарует мне свою душу, свою плоть и свое оружие, — сказал Бог дурных снов, потрясая железом. — Твой, Романов, мне подойдет. А ты, Булат… — Он хохотнул. — Твое копыто тоже сгодиться.

Больше он не стал ничего говорить — взревел как труба и бросился вперед. Его многочисленные конечности замелькали, как крылья ветряной мельницы, и все они обрушилась на Булата. Удар сотряс землю там, где только что стоял конь, в небо взвился столп каменной крошки.

Конь оказался быстрее. Он отпрыгнул в сторону, Романов с трудом удержался на его спине. Размер размером, а двигался скакун как пушинка.

— Держись! — крикнул Булат, и они рванули навстречу божеству. Петр перехватил меч.

Первый удар Петра пришелся по руке с древнерусским бердышом. Меч прошелся по сухожилиям, конечность повисла плетью, но божество словно и не заметило увечья — пятеро других «царских» рук обрушили на всадника град ударов, еще десятеро приготовились ударить следом. За пару секунд магические щиты Петра разнесло вдребезги и ему пришлось отражать удары мечом. Булат прыгал вокруг врага, носился, бил его копытом, разбивая ему доспехи.

На землю посыпались отсеченные руки, но один из бесчисленных мечей оказался удачливей других. Петр получил удар в плечо, и едва удержался в седле. Боль пронзила его как стрела. Булат в ответ лягнул божество — копыто вмялось в глаз чудовища. Он исторг из себя крик боли, пошатнулся, но устоял, вцепившись сразу десятком рук в мостовую.

Булат скакнул на него, но божок, закрутившись по земле колесом, сделал вираж и, оттолкнувшись руками, кинулся на них. Только сверхувертливость коня спасла их от вала стали. Монстр впустую ударился о землю, но атаковать не перестал.

Снова Петр занес меч. И снова отрубленные руки, одна за другой, посыпались на мостовую.

— Зараза! Они что у него отрастают⁈ — воскликнул Петр, рубя очередную руку, которая тянулась к его лицу. — Рублю, а они…

Все новые руки лезли прямо из копошащейся плоти, раздвигая доспехи. Словно в брюхе этой твари было болото, в котором колыхались бесчисленные утопшие. В руках каждого ржавое оружие, которого могло быть и сто, и тысяча лет. Там даже звенела цепь с шипастым шаром на конце.

— Не растут, их просто слишком много, руби их! Больше руби! Он кричит, а значит, ему больно! — выкрикнул Булат, уворачиваясь от цепи, что просвистела у самого уха Петра.

— Слишком долго, — прошипел царь. Нужно бить в глаз. Или в сердце, если оно у него есть…

Взгляд Петра шарил по телу врага, ибо глаз то исчезал под защитой доспехов, то вновь появлялся то с одного бока, то из другого, но в тот же миг, как Романов хотел кольнуть его, глаз оплетали десятки рук, сложенных в подобие щита.

Булат сделал рывок, и божок, не ожидая такой прыти, отшатнулся. Конь встал на дыбы и скакнул передними копытам прямо в глаз чудовища, что появился секунду назад. Конь попал в доспехи, и они несколько щитков посыпалось на брусчатку. Открылся широкий проем — и туда нацелился острием Петр, взяв меч обеими руками.

— Сейчас! — заорал Петр и вонзил клинок в щель по самую рукоять. Пламя, еще теплившееся на лезвии, хлынуло внутрь.

Глаз вспыхнул и закрылся. А в меч Петра вцепились руки. Царь не успел отскочить, как его схватили за мундир и рывком сорвали со спины коня. В следующую секунду он оказался в переплетении сотен тел.

А затем и в самом брюхе божка…

— Добро пожаловать, в мой мир! — раздался голос отовсюду, и на царя рухнула тьма.

Секунду он был невесом, но недолго. Вдруг он обрел вес и почувствовал себя на спине лошади. Открыл глаза и его пробрало до самого сердца.

Он снова в седле, а конь, черный как ночь, несется сквозь темную пустоту.

— Ты мальчик! Ты всего лишь мальчик! — прогремел голос отца, а Петр, снова мальчишка, сжался в седле.

Страх забрал его всего. Стоило ему поглядеть вниз, как он едва не закричал.

С земли к нему тянулись руки. Миллионы рук.

— Растворись в них, Петр! — кричал божок, пересекая поле, заваленное живыми трупами. — Как и все цари, что уступили мне свою душу! Вы все, цари и короли, этого достойны! Отправляете людей на смерть, чтобы править вечно! Однако ирония в том, что вечность можно провести по разному!

Конь расхохотался и попытался сбросить седока. Так же, как и в тех снах. Сбросить его в бездну.

Царь мог испугаться. Как испугались все и каждый, кто целую вечность был пленником этого божества. И мог рухнуть к ним, но вместо этого он схватил коня за гриву и что было силы рванул на себя.

…Отец всегда говорил ему: ты никогда не должен бояться коня. Даже если конь озверел и вот-вот убьет тебя. Это конь должен бояться седока. И куда больше, чем самого лютого врага.

Конь взвился на дыбы, а затем он, вместе с Петром, рухнул прямо в море рук, как в реку. И погружаясь во тьму, Петр понял, что конь очень сильно перепугался. Ибо куда больше, чем в Петра, эти несчастные хотели вцепиться в своего мучителя.

Увидев, как Петра, которого Булату было приказано защищать, утаскивают в тело божества, конь обрушился на бога изо всех своих неистовых сил.

Провал⁈ Булат не для того прожил на свете три сотни лет, чтобы облажаться в самый ответственный момент! Ударившись о плоть божества копытами, он вцепился ему в лапу зубами.

Собрал все силы и просто прыгнул. В небо.

— Держись, Петр! — прошипел конь, держа божество зубами. За секунду они взлетели выше крыш. — Если ты еще слышишь меня!

Поднявшись почти под облака, конь перевернулся в воздухе, и божок, что, вцепившись в коня всей своей сотней рук, пытался то ли проглотить царя коней, то ли отодрать его от себя. Ветер на секунду затих, а затем взвыл снова — они полетели вниз. Москва, отдалившись, снова начала приближаться.

— Держись! — зарычал Булат, чувствуя вкус крови на зубах.

Улицы нахлынули на них, а затем все потонуло в грохоте. Булату было не впервой падать с такой высоты, так что он, сгруппировавшись, просто принял удар на врага, упершись в него копытами.

Когда пыль улеглась, Булат встал.

Можно было сказать, что божество было раздавлено всмятку, и почти так и было. Сотни тел лежали повсюду, разбросанные по брусчатке вместе с теми монстрами, что не успели отскочить. Среди копошащихся останков божества, появился и Петр. Он был весь в крови, но держался. Помогая себе мечом, царь поднялся на ноги.

У его ног лежал глаз-сердце божества. Петр улыбался, глядя на него. Глаз-сердце трепетал.

— Боишься? — спросил Романов, сплюнув кровь. — И правильно. Романовых нужно бояться. Ну-ка иди-ка…

Но глаз быстро юркнул у него между ног и помчался прямо на Булата. Вряд ли это было его планом, так как конь пнул божка копытом и этот визжащий мяч отскочил прямо в кучу своих жертв, что уже поднимались на ноги.

Они были тощими, дрожащими… Напоминали армию скелетов, которых обтягивала серая кожа. Все они были слепы, но своего мучителя, что терзал их веками, узнали сразу. Открыли рты в бессильной злобе и кинулись на него всей массой.

— Подождите! Подождите! — взвизгнул божок за миг до того, как оказаться погребенным в самом центре тел, но уже в качестве жертвы. — Я дал вам бессмертие! Я… я опять воскресну!

Его вой слился с ревом, с которым на него навалились цари тысячи миров. Вскоре он растаял, а затем вся эта масса начала распадаться, превращаясь в колышущееся желе. Жар поднялся такой силы, что Булат с Петром вынуждены были отступить.

Через полминуты на месте божка был уродливый оплывший булыжник, из которого торчали скрюченные руки. Над ним поднимался обжигающе горячий пар. Потом раздался хлопок, вдоль поверхности прошлась сеть трещин и булыжник рассыпался пылью.

— Туда тебе и дорога, — сказал Романов, выискивая свой меч среди тел монстров. Наконец, вытащил его из-под трупа монстра и дрожащей рукой вытер пот с лица.

Внутри было пусто. Все запасы были выжжены этой схваткой. Бок горел огнем, кровь сочилась сквозь пальцы, спину с трудом удавалось держать прямо.