Глаза хозяина леса — огненные, проникновенные, наполненные древней силой — вонзились в него. Кажется, что они проникли в глубины его разума, рассеивая попытки скрыть правду, выискивая малейшую ложь или сомнение.

Моменты растянулись в непостижимую вечность. Тихон не дернулся, не моргнул, не смел даже дышать.

Наконец, Леший вымолвил:

— Вижу, что ты не лжёшь.

Тихон едва подавил облегчённый вздох.

Леший помолчал ещё мгновение, а затем добавил более спокойно, но с сохранением своей власти:

— Заберите тело с озера. Душа в нём есть, но пуста. Он будет жить с вами — в вашей деревне.

Не успев осмыслить услышанное, Тихон увидел, как Леший словно растворяется в лесной тьме — не исчезает, не уходит, а постепенно становится одним целым с деревьями, ветвями и шепотом листвы. Там, где ещё недавно стояло ужасающее существо, теперь не осталось и тени.

Тихон остался один на тропе.

Несколько долгих секунд он просто сидел, не веря, что жив остался. Затем медленно поднялся, при этом руки дрожали, а колени подкашивались, но внутри возникало слабое, но пробуждающееся чувство — надежда.

— Он не разгневался… — тихо пробормотал он. — Не разгневался…

Не теряя ни мгновения, он бросился в путь обратно, сердце гремело в ушах, а в голове звучало одно: «Тело у озера… душа пуста… будет жить…»

Он знал лишь одно: кто-то из тех обречённых детей выжил.

Теперь ему оставалось только донести весть в деревню — странную, страшную, но вместе с тем дающую надежду на что-то новое, на жизнь.

Лес с уважением расступался перед ним, а в самой глубине теней всё ещё слышался едва различимый шёпот — то ли ветра, то ли самого леса:

«Будет жить…»

Тихон добежал до избы Марфы едва живой. Грудь ходила ходуном, волосы слиплись от пота, а в глазах ещё дрожал отблеск пережитого ужаса. Он ввалился в огород, где Марфа, согнувшись в три погибели, ковырялась в грядках, выдёргивая сорняки.

— Тихон? — она выпрямилась, прищурилась от солнца и всплеснула руками. — Чего случилось? На тебе лица нет!

Он остановился в двух шагах, упёрся ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Слова рвались наружу, но застревали в пересохшем горле. Наконец, с хрипом выдохнув, он выпрямился и уставился на неё выпученными глазами:

— Ты что за амулет ему всучила, старая? Где ты его взяла?

Марфа замерла. Морщины на её лице будто углубились, стали резче. Она медленно опустила руки, стряхнула землю с пальцев.

— Ты о чём, Тихон? — голос её звучал ровно, но в нём проскользнула настороженность.

— Амулет, который ты парню дала! — Тихон шагнул ближе, сжал кулаки. — Откуда он у тебя? Говори!

Его голос дрожал не от усталости — от ярости. В памяти ещё стояли перед глазами огненные глаза Лешего, его тень, накрывшая Тихона, как саван.«Кто посмел дать древнюю печать помеченному мной на смерть?»— гремел в ушах его голос.

Марфа молчала. Взгляд её скользнул в сторону, будто искала опору среди грядок, среди кустов смородины, среди старых плетёных корзин у стены избы.

— Не помню… — наконец ответила она тихо, почти шёпотом.

— Врёшь! — зло выдохнул Тихон. Его пальцы дрожали, но он сжал их крепче, пытаясь унять дрожь. — Так и хочешь, видимо, чтобы мы все служили вечно!

Он говорил быстро, сбивчиво, вываливая на неё всё: как шёл к трём дубам, как разложил подношения, как вдруг явился Леший — огромный, страшный, сотканный из корней и тьмы. Как его голос прогремел на весь лес, как он требовал ответа. Как в конце концов велел забрать тело от озера — потому что душа в нём, но пуста.

Марфа слушала молча. Ни разу не перебила, не вздрогнула, не всплеснула руками, как делала обычно. Только глаза её, до этого тусклые и спокойные, теперь блестели — то ли от слёз, то ли от внутреннего огня, который разгорался в ней.

Когда Тихон замолчал, тяжело дыша, она медленно подняла голову.

— Ну хоть один жив остался… — произнесла она, и в голосе её не было радости — только усталая покорность.

— Дура! — рявкнул Тихон, и его плечи опустились. Вся ярость вдруг вышла, оставив лишь пустоту. — Какая это жизнь, без души…

Он махнул рукой, развернулся и пошёл прочь. Ноги его были ватными, шаги — тяжёлыми, будто он тащил на себе весь груз леса, весь гнев Лешего, всю безысходность, которая теперь лежала на деревне.

Марфа осталась одна.

Она медленно опустилась на край грядки, провела ладонью по влажной земле. Пальцы её дрожали — едва заметно, но дрожали. Она смотрела вслед Тихону, пока он не скрылся за поворотом, а потом подняла глаза к небу.

Там, среди ветвей, что-то шевельнулось. Тень. Или птица. Или…

Она не додумала. Просто вздохнула, снова склонилась к грядкам и продолжила выдёргивать сорняки — медленно, методично, будто это было единственное, что удерживало её в реальности.

В уютной избе Марфы царила особенная тишина — не гнетущая, не мёртвая, а уставшая, словно сам дом осознавал: в нём живёт не человек, а лишь его тень.

У окна на грубо сколоченной лавке сидел он — молодой парень. Высокий и стройный, с правильными, почти идеальными чертами лица. Когда-то, наверное, он был красив — нежной, природной красотой, присущей только молодости и жизни. Но теперь его красота казалась застывшей, как сухой цветок, аккуратно зажатый между страницами давно забытой книги: внешность сохранилась, но жизнь ушла, оставив лишь форму.

Марфа смотрела на него, и сердце её сжималось от боли и сожаления.

Он был симпатичен, это она поняла ещё с первого дня, когда встретила их на дороге в деревню. Молодой человек лет двадцати пяти, может, чуть старше. Но глаза его были безжизненными, пустыми — как два глубоких озера, в которых не отражаются ни солнце, ни облака, ни даже мерцающие звёзды ночи.

Он не говорил. Совсем. Ни единого слова, ни звука — лишь изредка, во сне, ломано стонал, но тут же застывал, словно боялся быть услышанным.

Улыбка на его лице не появлялась. Никогда. Даже тогда, когда Марфа приносила ему мёд — его очевидную слабость и радость — лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из камня.

Он не реагировал ни на её вопросы, ни на ласку, ни даже на громкие звуки снаружи. Просто был — как неприметный предмет, часть интерьера, тень, случайно упавшая в угол комнаты.

Кормить его приходилось как младенца — ложкой и медленно. Марфа аккуратно и с заботой подносила еду к губам, и он открывал рот, не проявляя никакой воли или желания. Он просто жил — механически, без мысли и сознания.

Но иногда…

Иногда происходило нечто иное.

Когда Марфа случайно задевала балалайку у печи, или брала её в руки, чтобы наиграть тихую, нежную мелодию, глаза парня менялись.

Он начинал словно просыпаться.

Медленно, будто из долгого сна, поворачивал голову в сторону звучания. Взгляд его становился сфокусированным, будто точно видящим струны инструмента. Рука тихо поднималась, пальцы касались струн, игра начиналась робко, затем становилась увереннее.

На лице появлялась тень — не улыбка, нет. Но что-то человеческое: хмурое сосредоточение, почти боль, давно забытая эмоция.

В глазах вспыхивало нечто — не память и не узнавание, но отголосок давно забытого чувства.

Марфа не знала, но в такие моменты в его голове мелькали образы.

Темноволосый молодой парень — крепкий, широкоплечий, с искренней улыбкой, на уголках которой собирались морщинки. Он смеялся, хлопал кого-то по плечу, пытался сказать что-то — но слова ускользали, оставляя лишь отзвук: «…всё будет хорошо…»

Девушка с розовыми, переливающимися в солнечном свете волосами, словно лепестки нежного цветка. Она тоже улыбалась, наклонялась, шептала что-то — но её голос тонул в шелесте ветра, уносимый в никуда. Он пытался прислушаться, но слышал лишь: «…я здесь…»

Парень со светлыми колючими волосами, спокойный и уверенный взгляд. Он обнимал хрупкую темноволосую девушку, и оба смотрели на него с теплом и нежностью. Их губы шевелились, словно хотели сказать что-то важное, но он не мог услышать ни звука.