Я толкнула стеклянную дверь и вышла в зал ожидания. И тут я их увидела.

Миша стоял первым. С букетом. Самый красивый муж на свете – чуть лохматый, в своей любимой синей ветровке, с букетом белых роз.

Он улыбался во все зубы и немного стеснялся. Рядом с ним – Макс. Мой пятнадцатилетний медведь, уже выше меня на полголовы, стоял, руки в карманах, делал вид, что ему всё равно, но я видела, что он тоже улыбался.

Марина – моя звёздочка, в новом платье, прыгала на месте, как воробышек. А впереди всех, чуть не вылетая из ограждения, стоял Матвей. Три года, круглые щеки, красные от нетерпения уши, и он орет на весь зал:

– МАМА! МАМА ПЛИЕХАЛА!

Я бросила чемодан. Прямо посреди прохода. Честное слово, я его бросила, даже не думая, что там внутри хрупкие сувениры.

Присела и раскрыла руки. Матвей влетел в меня, как маленький реактивный самолет, вцепился в шею, зарылся лицом в плечо и затрясся. Он плакал.

Его маленькое тело ходит ходуном от рыданий, и сама уже ревела. Слёзы текли по щекам, капали ему на макушку, но я не могла остановиться.

Тут подлетела Марина. Она обвила нас обеих руками и тоже заплакала.

– Мамочка, мы так скучали, так скучали! – шептала она сквозь слёзы.

Я гладила её по голове, чувствовала, какие они тёплые, родные, мои. Макс подошёл сбоку, сгреб нас всех в охапку – такой большой, сильный, я аж пискнула. И почувствовала, как его рука гладит меня по спине:

– Ну всё, мам, приехала, не реви, – но у самого голос дрожал.

Миша стоял рядом, смотрел на нас, улыбался и вытирал глаза рукавом. Потом протянул мне букет и сказал:

– Это тебе. Мы тут без тебя чуть с ума не сошли!

Я взяла цветы, понюхала и обняла мужа, прижалась к его груди, он пах стиральным порошком, кофе и макаронами – его коронным блюдом.

Поцеловала его в щёку, колючую, небритую.

– Спасибо, что держал оборону, – шепнула я.

Он засмеялся:

– Оборона пала на первый же день, но мы держались.

Макс подхватил мой чемодан. Я попробовала возразить:

– Тяжёлый, я сама.

Он только фыркнул:

– Мам, я сильнее, – и покатил его к выходу, как заправский носильщик.

Я смотрела на него и думала: как он вырос, как возмужал за эту неделю. Или это я просто отвыкла.

Мы пошли на парковку. Матвей не отпускал мою руку, вцепился мёртвой хваткой и все время подпрыгивал:

– Мама, а ты мне подалки пливезла? А много?

Марина шла с другой стороны и рассказывала, что они с Максом сделали генеральную уборку, что папа пылесосил, а Матвей вытирал пыль своей футболкой.

Я смеялась сквозь слёзы. Моя банда, моя шайка-лейка.

Приехали домой. Я открыла дверь и – о, чудо! – дома было чисто. Нет, не просто чисто, а стерильно. Пыль вытерта, вещи сложены (ну, почти), на полу ни одной крошки, даже обувь в прихожей стояла ровными рядами.

Я прошла на кухню и ахнула: раковина сияла, плита блестела, на столе стояла вазочка с полевыми цветами. Матвей дергал меня за руку:

Дома было тепло, пахло едой и детьми, и я была счастлива. Не «отдохнувшей» счастлива, а по-настоящему, до мурашек. Я была дома. С ними. Со своей шумной, грязной, неидеальной, но такой любимой семьёй.

И думала: «Всё, следующий отпуск – вместе с ними! ».

Бублик крутился вокруг моих ног, как заведенный волчок. Хвост молотил по воздуху с такой скоростью, что, казалось, сейчас оторвется и улетит в стену.

Он тыкался мокрым носом мне в колени, повизгивал, подпрыгивал, пытался лизнуть в лицо – я едва увернулась.

– Ну что, бублик мой, соскучился? – я присела, и он немедленно залез головой мне под руку, требуя почесывать за ушами.

Новый ошейник сидел на нём гордо, как наградной воротник. Я почесала его, и он блаженно закрыл глаза, привалившись к моей ноге всем своим песьим телом. Эх, Бублик, ты тут главный встречающий.

Рядом, на подоконнике, сидел Бася и делал вид, что я ему не нужна, что он сам по себе, что он тут главный и вообще он тигр. Но стоило мне подойти, как он тут же спрыгнул и, задрав хвост трубой, потёрся об мои щиколотки.

Я взяла его на руки – он был тёплый, мягкий, как грелка. И началось. Он замурлыкал так громко, как трактор. Потом ткнулся мокрым носом мне в подбородок, зажмурился и начал жаловаться.

Он мяукал, тянул гласные, будто рассказывал мне целую историю о том, как его любят, не кормят (хотя я видела миску, полную корма), как он страдал без меня, как ему было одиноко.

– Все, Басечка, я вернулась, всё хорошо.

Я держала его на руках, гладила по пушистой спине, а он уже начал пускать слюни от счастья и тереться мордой о мою щеку. Прямо сопливые поцелуи.

И тут Миша, который сидел за столом и с хитрой улыбкой наблюдал за нами, взял пульверизатор и начал тихонько постукивать по нему пальцами. «Цок-цок-цок».

– Не по Станиславски, братан! Никто тебе не верит! Ты жрал, как не в себя все эти дни!

Васька напрягся. Уши дернулись, хвост завилял, глаза открылись и стали круглыми, как блюдца. Он замер, оценивая угрозу.

Я шикнула на Мишу:

– Не кошмарь кота!

Но Миша продолжал, уже чуть громче: «Цок-цок-цок».

Бася фыркнул, выскользнул из моих рук и, обиженно задрав хвост, удалился в спальню.

Из камина, который у нас, конечно, не настоящий, а просто декоративный портал с кирпичами, высунулась черепаха.

Степенно, как будто у неё есть расписание, выползла на ковёр, остановилась, вытянула шею, повертела головой, осмотрелась и, убедившись, что в пределах видимости нет врагов, замерла.

Я усмехнулась:

– Бенджамин Баттон! Вот это появление! Ты что, все время в камине пролежал?!

Он даже не отреагировал. Черепахи – они такие.

Миша и дети усадили меня за стол, на почётное место во главе, пододвинули тарелку, налили чай, положили кусок курицы, который я даже не успела сама взять.

– Мама, ешь, ты с дороги устала, – командовала Маринка.

Макс пододвинул хлеб. Матвей поставил передо мной солонку. Я начала есть, а они стояли вокруг и смотрели. Как на музейный экспонат. Мне стало неловко и очень тепло одновременно.

Потом началось вручение подарков.

Макс надел кепку, хмыкнул, поправил козырек, сказал:

– Ну, норм, мам.

И не снял. Остался в ней сидеть. Высший балл!

Маринка развернула платок, ахнула, прижала его к щеке, закружилась по кухне, взмахнув им, как крылом.

– Мам, с ним можно даже танцевать! Спасибо! – и чмокнула меня в щёку.

Матвей вцепился в ослика и, кажется, забыл, что меня зовут мама. Он прижал игрушку к груди и пошёл показывать её Бублику.

Миша долго вертел кружку в руках, рассматривал рисунок, провёл пальцем по надписи, потом налил в нее кофе, сделал глоток и сказал:

– Боже! Первый кофе за все это время во мне, а не на мне! Хорошая кружка!

А потом подошёл и поцеловал меня в лоб. Слегка колючий, теплый, родной.

Я смотрела, как они носятся с подарками как дети. И думала: ну вот, я дома.

Миша тем временем отошел в угол кухни, достал телефон и набрал номер. Я прислушалась.

– Алло, Сергей Николаич? Да, это Михаил. Здравствуйте. Я выхожу. Да, с понедельника. Наконец-то. Да, завал был. Спасибо. Да, до встречи.

Он повесил трубку и выдохнул. Так глубоко и облегченно, будто скинул с плеч мешок камней, который таскал все эти дни без меня.

Я напряглась. Миша это заметил, быстро глянул на меня, потом на детей, и они все переглянулись. Я почувствовала неладное.

Миша подошел к столу, сел напротив, откашлялся. Дети тоже подтянулись, встали за его спиной, как маленькая армия. Матвей, правда, держал ослика и периодически тыкал его мне в плечо, но общий настрой был серьезный.

Миша взял меня за руку и сказал:

– Марь, пока тебя не было, мы тут кое-что решили. Семейным советом. И просим тебя не спорить.

Вечером, мы с Мишей зашли в спальню, и я наконец-то выдохнула.