— Что ты об этом думаешь? — спросил Алексей, когда они остались вдвоём.

— Думаю, всё решится со дня на день, — протянул Владимир, — а там уж иль викторий и фавор, или дыба и топор…

Алексей скептически покачал головой.

— Не верю я, что она рискнёт. Откуда у женщины столько отваги?

— Всяко бывало. — Владимир пожал плечами. — Екатерину Алексевну тоже гвардейцы на престол посадили…

— Екатерина сама ничего не решала, за неё Светлейший порадел, за Анну Иоанновну — верховники, а у Елизаветы никого, она должна сама справляться. Не осмелится.

— Кто знает. — Владимир вздохнул. — Может и дерзнёт, она бедовая…

Лицо его тонуло в темноте, но в голосе прозвучала улыбка.

Под копытами чавкала грязь, изо рта вырывался пар и неторопливо таял в сыром воздухе. Алексей хмурился, то и дело взглядывал на друга. Тот сидел в седле, небрежно, словно за карточным столом, вполоборота к Алексею. Повод держал одной рукой.

Некоторое время ехали молча.

— Хорошо, что князь в деревне, — выговорил, наконец, Алексей. — Если со мной что случится, он Лизу с Сашей не оставит.

Владимир помолчал, потом отозвался, очень серьёзно:

— Можешь не сомневаться, вырастит как собственного сына. Да только каково им будет без тебя? Может, отступишься, покуда не поздно?

Алексей потёр усталые глаза, казалось, их запорошило песком, и теперь они слезились и болели. Ветер налетал порывами, ерошил конскую гриву.

— Поздно, Володь, вспять дороги нет. Крушиться нечего.

— Знаешь, — Владимир рядом вздохнул, — я решил: коли жив останусь, остаток жизни сыну посвящу. Буду с ним рядом всегда…

Дома ожидал сюрприз. Едва вошли в переднюю, как из гостиной им навстречу появился князь Порецкий.

— Филипп?! — изумлённо воскликнули Алексей и Владимир в один голос. — Ты здесь откуда?

— Из деревни. Что-то, господа, я себе места не нахожу последние дни, непокойно как-то… И вас всё вспоминаю. Вот и подумалось — мало ли кто там меня в лицо видел, граф преобразит так, что жена родная не признает, он же кудесник! — И Филипп смущённо улыбнулся.

Алексей беспомощно взглянул на Владимира.

— Возвращайся назад, — выговорил тот хмуро. — Тебе с нами нельзя. Алёшка под чужим именем живёт, его если возьмут, то как Егупова, у которого ни жены, ни детей нет. Я тоже сам за себя. А ты женат официально, коли до тебя фискалы доберутся, Елене тоже несдобровать. Уезжай, Филипп!

Тот вздохнул и покачал головой.

— Значит, не зря мне так мутно было, как чувствовал… Пойдёмте, расскажете, что тут у вас творится.

И повернувшись, Филипп отправился вглубь дома.

Унылый ноябрьский рассвет они встретили в гостиной.

— Нет, господа, — выслушав друзей, подытожил князь, — обратно не вернусь. Я обещал Елизавете Петровне отдать за неё жизнь, пришло время держать слово.

Ветер то гудел в печной трубе, то тоненько свистел на разные голоса и время от времени, словно проверяя, надёжно ли закрыты окна, ломился в стёкла, стиснутые частой решёткой переплётов.

Возле стены был сложен небольшой аккуратный штабель мелко наколотых поленьев, прикрытый домотканым половиком, на половике уютным кренделем свернулся кот.

Протопленная с вечера изразцовая голландская печь оказалась приятно тёплой, Филипп прижал к ней ледяные ладони, уткнулся лбом и замер.

Володя ушёл спать, Алёшка всё-таки уехал в казарму. Надо бы тоже лечь, но Филипп чувствовал, что не уснёт.

В отличие от Алексея, в Елизавете князь не сомневался, верил в свою цесаревну. Она решится, обязательно решится! И ощущение близкой опасности, колкое, щекотное, немного пугающее, будоражило и саднило где-то под ложечкой. Странный коктейль восторга и ужаса то опалял жаром щеки, то обсыпал мурашками шею.

Но что-то мешало. Не этот шальной лихорадочный кураж, что-то другое. Словно заноза, шип в душе, то и дело покалывавший, свербивший внутри.

Он должен быть вместе с друзьями. Ведь обещал Елизавете служить, не жалея свободы и жизни. Сам вызвался — она не просила. Тогда почему так тревожно и кажется, что совершает ошибку?

Он не связан присягой, не нарушает долг, и совесть его спокойна… Отчего же так мятётся душа? Или он… трусит?

Филипп прислушался к себе. Пожалуй, нет. Умирать было не страшно. Страшнее оказаться на дыбе, но и это пугало не слишком. Тогда в чём дело?

Князь присел на скамейку возле дровяного штабеля, и в полутьме на него тут же сверкнул из-под пушистого хвоста острый кошачий глаз. Печной бок уютно грел спину, но дремоту и покой не навевал, напротив, тревога становилась всё ощутимее, отчётливее.

На башне Адмиралтейства ударил колокол, и, словно вторя ему, из гостиной отозвались часы. Шесть утра. Дом наполнялся тихими шорохами — это дворня, стараясь не шуметь, погружалась в свои ежедневные заботы.

Ежедневные заботы… В деревне он всегда вставал рано, вместе со слугами, и Элен, любившая понежиться под периной допоздна, пеняла, что замерзает без него.

Элен… Ну конечно! Мысль, подспудно рвавшаяся на волю, наконец, обрела свободу. И шип в душе тут же ощутимо кольнул.

А что станет с Элен, если он погибнет или, того хуже, будет арестован? Имеет ли он право ввязываться в заговор? Разве он принадлежит себе единолично? Конечно, если бы он был связан присягой, вопроса бы не возникало. А так? Кого он должен поставить на первое место — жену или цесаревну?

Две клятвы, две женщины… Одну он уважает и восхищается ею, вторую безмерно любит. За обеих готов отдать жизнь. Но так не получится. Этот дар на двоих не разделить.

Кем он будет, если выберет Элен? Клятвопреступником. Предателем.

Когда-то его отец тоже стоял перед выбором — предательство или любовь. И, совершив предательство, растворился в женщине, которую любил, и потерял самого себя…

Чем клятва Елизавете отличается от присяги? Ничем. Нет, она даже больше присяги! Присягу на верность самодержцу каждый вольный человек приносит, и сколькие из них повторяют священные слова с холодным сердцем… Он же клялся от всей души. Сперва Елизавете Петровне, а уж потом Элен.

Нужен ли ей будет муж-предатель, нарушивший клятву? Она любит его — да, а вот сможет ли уважать? И Филипп вдруг ясно понял, что, поступив бесчестно ради жены, потеряет себя, как когда-то отец.

Можно отдать жизнь, за отечество ли, за друзей, за цесаревну Елизавету, или за жену — это не важно, все эти цели достойны подобной жертвы, но честь… честь приносить в жертву нельзя. Никогда. И никому.

Вернувшись поутру в казарму, Алексей лёг спать. Даже не лёг, а упал на тюфяк и мгновенно провалился в густую, как смола, черноту без сновидений, словно получил по голове увесистой дубиной. Проснулся от того, что кто-то тряс за плечо. Глаза открываться категорически не желали, и будивший удвоил натиск.

— Пашка! Ну же, очнись!

По одному разлепив веки, Алексей увидел склонённого над собой Петра. Тот всегда, даже наедине, называл его подложным именем, хотя настоящее, разумеется, помнил. У Грюнштейна было такое лицо, что Морфей, испуганно взмахнув крылами, мгновенно покинул Алексея.

— Только что объявили… — Пётр смотрел не мигая, в подглазьях смуглого лица проступили резкие тени, придававшие ему зловещее выражение. — Указ подписан, завтра наш полк выступает на Выборг, а оттуда — в распоряжение Ласси, в действующую армию.

Сердце сорвалось с постромков, ухнуло вниз, сбив дыхание, и отозвалось звоном в голове. Вот и всё! Сегодня решится его судьба…

Через час Алексей и Пётр соскочили со взмыленных коней возле Смольного дворца. Цесаревну нашли в столовой, где она вместе с Разумовским пила кофий.

— Ты, матушка, давеча сказала, что надобно подходящего случая ждать, — без экивоков проговорил Грюнштейн, — вот Господь и управил, чтоб тебе легче решиться было. Или всё нынче случится, или не случится уж вовсе.

И он коротко рассказал про указ, удаляющий из столицы единственную опору и надежду Елизаветы — Преображенский полк.