Против воли голос Матвея дрогнул, он на миг зажмурился и тряхнул головой, силясь отогнать назойливое видение — узкую белую спину, изгиб обнажённого бедра и кровавые полосы разорванной кожи, одна за другой вспухавшие между лопаток.

— Какая трогательная забота о дальней родственнице, которую вы видели пару раз в жизни! — Глаза Ладыженского впились Матвею в лицо.

— Иногда достаточно единого взгляда, чтобы человек стал близким и родным, — вырвалось у Матвея, он прикусил язык, но было поздно.

Ладыженский медленно откинулся на спинку стула. Как он живёт с такими глазами? Словно Горгона… Та обращала в камень всё, на что ни посмотрит, а этот, верно, претворяет в лёд.

— Вы признаётесь мне в любви к моей жене?

Матвей вспыхнул, стараясь не смотреть на Маргарету.

— Любовь моя вас не касается! — процедил он. — Я не пара Елизавете Кирилловне и, понимая это, не пытался испортить ей жизнь! В отличие от вас.

Ладыженский едко усмехнулся.

— Интересно, кого вы пытаетесь сейчас обмануть, меня или себя? Ваша благородная сдержанность в отношении Лизы происходит не из величия души, а оттого, что вы были ей безразличны. Сложись по-другому, и вы бы свои благие помыслы забыли так же, как и я.

— Возможно. — Матвей вдруг почувствовал чудовищную усталость. — Однако я сумел бы оценить её чувства, берег бы их, как дражайшее в мире сокровище, не пачкая похотью и блудострастными изменами. Чего вы хотите от меня, сударь? Я никогда не сделаю того, что будет угрожать Елизавете Кирилловне. Даже вам не причиню зла, потому что от вашей никчёмной жизни зависит и её судьба. Вы вольны верить или нет — дело ваше. Желаете, могу сызнова взять в руки шпагу, чтобы вам было не стыдно заколоть меня.

— Матис… — выдохнула Маргарета, но он раздражённо перебил её:

— Ты не должна была вмешиваться. Теперь у нас с господином Ладыженским сплошные сложности. Ну, что решили, сударь? Вставать мне в позитуру или обойдёмся без водевиля? Никто больше вас самого не угрожает вашим жене и сыну. На вашем месте я бы и впрямь пустил себе пулю в лоб.

Ладыженский поднялся, яростно стиснув зубы, подхватил со спинки стула епанчу и, коротко поклонившись Маргарете, вышел.

В середине октября в Санкт-Петербург вернулись Владимир и Дилье. Поселились они в доме князя Порецкого и всё свободное время проводили в казармах Преображенского полка.

Теперь Грюнштейн часто использовал графа для связи с Лестоком и Шварцем, а француза — для сношений с Шетарди. Они-то не были привязаны к казарме и могли в любое время ехать куда пожелают.

Дилье окунулся в дела заговорщиков с присущими ему живостью и азартом. Они с Владимиром стоили друг друга и даже были в чём-то похожи — оба обожали авантюрные приключения, маскарады, переодевания и теперь, казалось, играли во всё это с удовольствием, как дитя в солдатиков.

В октябре караулы во дворце отчего-то сделались особенно частыми. Не раз Алексею приходилось заступать на пост через сутки, толком не отдохнув от предыдущего дежурства. Он вымотался и почти спал на ходу. К счастью, в последние месяцы нести службу случалось по большей части внутри дворца. Это оказалось сложнее в том плане, что, пребывая на посту, невозможно было расслабиться, но зато и стоять приходилось в тепле и сухости.

С появлением Владимира Грюнштейн отлучаться из казарм почти перестал. Алексей не раз замечал, как он часто и подолгу беседует с однополчанами, то с одним, то с другим. Иногда с несколькими зараз. А однажды случайно увидел, как тот передаёт одному из сослуживцев бодро звякнувший кошель.

Стоял ноябрь, слякотный и мглистый. В сыром петербуржском воздухе осенняя непогодица ощущалась особенно остро. Алексей часто с удивлением думал, что в имении, отстоящем от столицы меньше, чем на полсотни вёрст, почему-то не было такой промозглой сырости. Лето там гораздо теплее, а в холодное время года царила настоящая зима, без столичной унылой слякоти.

Как-то дождливым ноябрьским вечером, Алексей и Пётр стояли на часах у покоев Великой Княгини. Заступили в полдень и весь день наблюдали сновавших мимо придворных.

Несколько раз являлся секретарь графа Головкина с просьбой принять его патрона. Однако горничная Анны Леопольдовны, открывавшая дверь, неизменно выпроваживала его, отговариваясь тем, что госпожа нездорова и никого не принимает. Вечером граф явился самолично, но его ждала та же участь, что постигла секретаря: Анна встретиться с министром не пожелала. Граф удалился до крайности раздосадованный. В последнее время Анна хандрила, никого не принимала и почти не выходила из своих апартаментов.

Едва скрылся граф Головкин, появилась Юлианна фон Менгден. Баронесса в покои Великой Княгини вошла беспрепятственно и спустя минут пять отослала горничную. Она часто так делала, оставаясь наедине со своей госпожой-подругой и совершенно не гнушаясь исполнять при ней обязанности прислуги.

Под вечер явился герцог Брауншвейгский, донельзя хмурый и озабоченный. Но, едва лишь попытался войти в покои жены, как на пороге возникла Юлианна:

— Ваше Высочество, — она грациозно поклонилась, — Великая Княгиня отдыхает и не может сейчас вас принять.

— Я хочу в-видеть мою жену, — отрезал принц.

— Её Высочество нездоровы и не желают ни с кем встречаться, — твёрдо отвечала фрейлина.

— З-зато я желаю встретиться с ней! — возвысил голос принц. — П-поскольку не встречался уже больше н-недели!

Юлианна загородила дорогу.

— Весьма сожалею, сударь, но я не могу впустить вас. Госпожа не хочет видеть никого. И вас в том числе.

— Я з-знаю, кого хочет видеть твоя г-госпожа! — рявкнул принц и попытался отстранить баронессу, но та ловко захлопнула дверь перед его носом, и Алексей услышал, как в замке повернулся ключ.

— Чёрт з-знает что! — процедил герцог и быстрыми шагами удалился в сторону своей спальни.

— Странно, что при этаких отношениях ему удалось заделать Её Высочеству двух детей за два года, — шепнул Грюнштейн, почти не шевеля губами.

Ещё через полчаса у дверей появился новый персонаж, имевший облик невзрачного человечка. Сего господина Алексею видеть прежде не доводилось. Тот постучал в дверь, прошло с полминуты, прежде чем в замке вновь завозился ключ, и на пороге показалась Юлианна фон Менгден.

— Послание для вашей милости, — доложил человек и с поклоном подал запечатанную бумагу.

Баронесса взяла куверт[1] небрежно, кончиками надушенных пальчиков, рассеянно взглянула на печать, скреплявшую лист, и на лице отразилось волнение.

— Ступай! — Она сунула посыльному монету и, развернувшись, бросилась во внутренние покои.

— Анхен! Анхен! — послышался за стеной взволнованный голос. — Письмо! От него…

Небрежно прикрытая створка мягко качнулась, коснувшись косяка, но не захлопнулась, а, замерев на мгновение, медленно приотворилась.

Отдалившиеся было голоса вновь сделались разборчивыми, и Алексей обратился в слух.

— Давай скорей! — проговорила Анна раздражённо. — Что ты копаешься! Неужто так трудно сломать печать?!

На минуту в комнате воцарилось молчание.

— Он пишет, что скучает, каждую ночь думает обо мне, — в голосе Великой Княгини зазвучала нежность, — считает дни до нашей встречи… Письмо писано из Бреславля, он ещё не добрался до Дрездена.

— И всё? — удивилась баронесса. — В послании на три листа ваш рыцарь пишет лишь о своём любовном томлении?

— К сожалению, не только. — Герцогиня за стеной с досадой фыркнула. — Ещё всякие глупости о том, что надобно как можно скорее арестовать Лизетт и выслать из России Шетарди.

— Позволите взглянуть, Ваше Высочество?

— Конечно! Это же твоё письмо. — Анна тихо рассмеялась.

Снова повисла тишина, слышалось лишь шуршание бумаги.

— Он пишет, что ему стало доподлинно известно, будто Елисавет организует комплот.

— Ах, как мне надоела вся эта болтовня про мятежи! Муженёк мой трясётся, точно заячий хвост, Остерман зудит, как осенняя муха, так теперь ещё и Мориц туда же… Будто и написать мне больше не о чем…