В маленькой, кокетливо убранной комнате — не то спальне, не то будуаре: за ширмой прятался альков под пологом в игривых рюшечках, а возле окна помещалось бюро, — она усадила Матвея в кресло и скрылась за дверцей, притаившейся в альковной тени. Должно быть, там была гардеробная.

Когда явилась горничная с тазом и кувшином, незнакомка уже переоблачилась в домашнее платье. По тому, как быстро это было проделано, Матвей понял, что дама вряд ли принадлежит к высшему обществу.

Вдвоём со служанкой они помогли ему умыться, и незнакомка густо смазала губу и скулу над ней какой-то вонючей мазью.

Заметив его гримасу, улыбнулась:

— Да, пахнет противно, зато прекрасно снимает отёк и быстро заживляет. Мой отец был лучшим аптекарем в Магдебурге, я многому у него научилась.

Наконец-то Матвей смог рассмотреть её как следует. Невысокая, пухленькая, не юна — лет тридцати, наверное. Не красотка. Копна рыжих кудрей, голубые глаза, богатое месторождение веснушек и крупный нос. Впрочем, она явно умела улучшать свою внешность при помощи женских штучек и казалась весьма симпатичной. В модах Матвей разбирался не лучше, нежели во французских придворных балетах, однако туалет показался ему роскошным, не хуже тех, что носили знатные дамы.

Внезапно он вспомнил, что не представился, похоже, служба в сыскном ведомстве выдула из него последние крохи былого воспитания. Он смутился.

— Простите, сударыня, я забыл отрекомендоваться. — Встал, поклонился. — Матвей Громов, дворянин.

— Ничего. — Она равнодушно пожала плечами. — Это не страшно. Во-первых, я не придаю значения подобным условностям, а во-вторых, я не благородная дама. Фрау Феерман, — представилась она. — Но вы можете звать меня Маргарета. Да сядьте же! Не торчите, как верстовой столб среди болота!

— Верстовые столбы на болотах не ставят, — улыбнулся Матвей, опускаясь в кресло.

— В России ставят. У вас повсюду болото…

— Вы замечательно говорите по-русски…

— Я несколько лет живу в России. Там… — Она передёрнулась, и Матвей понял, что речь о подворотне, где фрау Феерман едва не стала жертвой насильников. — Я просто позабыла все слова с перепугу.

— Фрау Феерман… — Отчего-то имя показалось знакомым.

— У меня самая лучшая модная лавка в Петербурге, — гордо ответила она. — Самые дорогие ткани, самые модные фасоны. Я одеваю весь ваш большой свет.

Матвей кивнул. Ему было безынтересно, где одевается великосветское общество, про фрау Феерман он слышал явно в какой-то иной связи.

Служанка принесла кофе и что-то сказала, негромко и быстро — Матвей не разобрал. Фрау Феерман нахмурилась и сердито на неё зыркнула, та ретировалась.

— Ваш муж занимается торговлей? — Матвею, в общем-то, было всё равно, чем занимается герр Феерман, но надо же было как-то поддерживать разговор.

— Я вдова. — И, видя, как смутился Матвей, она рассмеялась. — Мой муж сделал лучшее, что только мог — скончался через два года после свадьбы, не успев разориться до конца. Задержись он на этом свете ещё на пару лет, и мне пришлось бы зарабатывать на жизнь гораздо менее приятным и благочестивым способом.

Матвей покраснел. Чёрт возьми! Что за баба! Создаётся впечатление, что ей нравится смущать его. Отчего-то, должно быть, от выпитого кофе, он почувствовал приятную усталость, захотелось откинуться на спинку канапе, прикрыть глаза и погрузиться в блаженную истому. Здесь было спокойно и уютно, как он не чувствовал себя давно — пожалуй, с самого детства.

— А чем занимаетесь вы, Матис? — Она вновь разлила по чашкам кофе.

«Матис — это, должно быть, немецкий вариант Матвея», — догадался тот, но в подробности углубляться не стал:

— Служу младшим служащим в одной из петербургских канцелярий.

— Это какой же класс табели? Четырнадцатый?

— О нет, сударыня. — Матвей усмехнулся. — Этакая малая сошка вовсе чинов не имеет.

— Но вы же дворянин! Отчего прозябаете на столь незавидной службе?

— По нужде, сударыня. Отец мой был шестым ребёнком из хорошей, родовитой семьи. Кабы не указ государя Петра Алексеевича, запретившего делить родовые имения между наследниками, получил бы какие-никакие земли и жил вполне пристойно. А так после смерти деда всё отошло батюшкину старшему брату, моему дядьке. Он человек незлой, но скуповатый. И как родители померли, я и вовсе без средств к пропитанию остался, вот дядька меня и пристроил служить.

— Отчего же не в полк?

Матвей нахмурился. Рассказывать было стыдно, но в то же время говорилось с ней так легко, словно они были знакомы долгие годы…

— Я урод. Мне в полку не выжить.

Она с удивлением скользнула взглядом по широким плечам, сильным рукам и длинным ногам… Матвея этот осмотр позабавил и отчего-то взбудоражил. Он пояснил:

— С пяти лет головой маюсь. Сызмальства припадки были — замертво падал. Нынче в беспамятство не впадаю, но раз в два-три месяца в голове такая ломота, не то что воевать или маневрировать, даже есть и разговаривать не могу… Иной, по три дня не человек… Какая уж тут служба…

— Гемикрания[4]… — Фрау Феерман покачала головой. — К сожалению, болезнь эта не лечится. Бедный мальчик.

Она перегнулась через столик, чуть задев грудью кофейник, и легко погладила его по волосам.

Матвей замер не дыша. Касание было мимолётным, ласковым и, скорее, дружеским, нежели прелюдией к амурным утехам. Он зажмурился — так хотелось снова почувствовать это забытое, словно вернувшееся из далёкого детства, ощущение.

Кажется, она поняла — в глубине голубых глаз мелькнула тень сострадания. И вновь вместо стыда Матвей испытал непривычное, уютное спокойствие.

— Где же вы живёте?

— На квартире. Снимаю угол неподалёку от присутствия.

Он невольно помрачнел, бросив взгляд в окно.

— Вы торопитесь? Я задержала вас? Вам, должно быть, рано вставать?

— Да, мне пора. — Он поднялся.

Настроение мгновенно испортилось, и от мысли, что нужно возвращаться в свою конуру, шум, вонь, духоту, в плен к блудливой Василисе, захотелось немедленно повеситься.

— Благодарю вас, фрау Феерман. Кофий был чудесен. — Матвей поклонился и повернул в сторону двери.

Руки мягко коснулись плеч, скользнули по ним снизу вверх и зарылись в тёмные кудри. А когда он обернулся им навстречу, погладили по щеке.

— Ты хочешь остаться. — Пальцы легко тронули скулу, где наливался багрянцем свежий синяк. — А я не хочу, чтобы ты уходил.

Привстав на цыпочки, она легко коснулась губами его разбитой губы.

В голове, почему-то ставшей гулкой от пустоты, промелькнула заполошная мысль, что целоваться с разбитой губой будет неловко. Мелькнула, пометалась, в густеющем мраке и куда-то исчезла.

[4] старинное название мигрени от латинского hemicrania (гемикрания) — половина головы

Мягкими, неслышными шагами, тонувшими в ковре из опавших листьев, незаметно подкралась осень. Алексей, плотно занятый на службе, из Петербурга отлучиться не мог, но зато каждую неделю появлялся Данила с посланиями от князя и Лизы. Дважды приезжал сам Филипп.

Из писем и от князя Алексей знал, что Лиза чувствует себя неважно и много грустит. После скоропостижной смерти Сони все были так напуганы, что Пётр Матвеевич и Элен не спускали с неё глаз.

Филипп хотел на зиму перевезти всех в петербургский дом поближе к Алексею, чтобы Лиза не так тосковала. Но Либерцев настаивал, что до рождения ребёнка этого делать категорически не стоит. Дорога до столицы, хоть и не дальняя, тем не менее вполне могла спровоцировать преждевременные роды.

Алексей терзался страхами, по вечерам сочинял жене длинные письма, подробно описывая всё своё небогатое событиями житьё и без конца повторяя, как сильно её любит.

Владимир, со слов Филиппа, из усадьбы не выезжал. Филипп ездил к нему через день. Порой князю казалось, что тот тяготится этими визитами, но он упрямо продолжал ездить.