— Да, Ваше Величество! — Алексей вновь поклонился.

Елизавета будто солнечным лучом согрела его ласковой улыбкой и обернулась к Филиппу:

— Чего хотите вы, мой верный паладин? Чем я могу отблагодарить вас за службу?

— Хочу служить вам, Ваше Величество!

— И кем же вы желаете служить?

— Я не слишком дельный вояка, — Филипп улыбнулся смущённо, — карьера военного меня не прельщает. Да и отец мечтал видеть меня дипломатом…

— Да-да, помню… Вы ведь, кажется, учились за границей? И получили блестящее образование… Стало быть, решено — будете служить в коллегии Иностранных дел. Ну и невеликое имение в триста душ, надеюсь, тоже не откажетесь принять.

Она повернулась к Владимиру:

— Чем могу отблагодарить вас, граф? Да не тушуйтесь, право, будьте смелее!

— Устройте судьбу моего сына, Ваше Величество! И мне других наград не надобно, — проговорил Владимир решительно.

— Вы женаты? У вас есть сын?

— У меня есть сын, но я не женат. Мать его умерла, и она никогда не была моей женой. — По лицу Владимира прошла тень. — Я хотел бы официально признать и усыновить этого ребёнка, и обеспечить его будущность…

— Его мать…

— Его мать была крепостной, но для меня не было женщины лучше и благороднее её. Ваш великий отец ценил в людях их способности и таланты, невзирая на происхождение. Вы дочь вашего отца! Дозвольте и моему ребёнку служить вам верой и правдой, невзирая на его полудворянскую кровь.

— Что ж, — вздохнула Елизавета, — пусть будет так. Вашего сына, как и моего крестника, Александра Алексеевича Ладыженского, запишут в Преображенский полк сержантом. Приказ по полковой канцелярии будет готов завтра. Вам я тоже жалую небольшое имение за верную службу. Кроме того, господа, в память заслуг передо мною лично, в гербы ваши будет внесён девиз «за ревность и верность». Ваших жён, — она обернулась к Алексею и Филиппу, — буду рада видеть в числе моих придворных дам. Вы довольны, господа?

— Да, Ваше Величество! — все трое низко склонились перед императрицей.

Повинуясь невидимому знаку, кабинет-секретарь, незаметно скрипевший пером в углу, вдруг поднялся и подошёл к Елизавете. В руках он держал три клинка, завёрнутых в кусок парчи.

Елизавета Петровна вышла из-за бюро.

— Пусть это оружие останется памятью о случившемся для ваших потомков, господа! — Она взяла один из клинков и протянула Алексею.

Алексей бережно вытянул шпагу из ножен.

«Виват, Елисавет!» было начертано на лезвии. Опустившись на колени, Алексей коснулся клинка губами.

Солнце лилось в покрытые морозным кружевом окна. Вспыхивало в переплетении тончайших ледяных иголочек, наполняло комнату радостным светом.

Алексей остановился на пороге. Сердце рвалось наружу, напряжённый взгляд метался, ощупывая вещи, стены, складки портьер.

По натёртому до блеска полу растекались солнечные лужицы. Вот знакомая узкая кровать, застеленная вытертым гобеленом. Вот шахматный столик — стройные шеренги деревянных армий, готовых к бою. У одного из чёрных коней не хватает передней ноги. Чувствуя, как сбивается дыхание, Алексей подошёл и взял в руки хромого коня, погладил пальцем развевающуюся гриву. У этого коня, единственного из всех, было имя. Его звали Арап. В детстве отец рассказывал, как конь этот был ранен в Полтавском сражении, но спас своего хозяина — вынес с поля битвы.

На маленьком бюро чистый лист бумаги, перо с обтрёпанным кончиком — задумавшись, отец имел привычку покусывать его — и чернильница — крошечный, не больше яблока медный глобус, размыкавшийся по экватору на две половинки. Кресло с высокой резной спинкой чуть отодвинуто, будто тот, кто в нём сидел, минуту назад вышел и скоро вернётся.

Алексей крепко сжал челюсти и зажмурился. Всё в этой комнате осталось прежним, не было только отца. Не было и никогда уже не будет… Казалось, огромный гранитный валун навалился на грудь, не давая дышать. Да, он отомстил, вернул своё честное имя, сделал всё, чтобы исправить ошибки, которые совершил. Вот только Фёдора Романовича это не вернёт…

Сзади послышались шаркающие шаги и дребезжащий голос:

— Вот так, батюшка, Александр Алексеич… Вот так… Ставьте ножку. Ещё ступенечка…

Алексей обернулся. В комнату, держась за руку сияющего Акима, вошёл Сашенька. По-хозяйски осмотрелся и мгновенно заметил самое интересное.

— Дать! — требовательно произнёс он, и маленький пальчик уткнулся в висящую над кроватью полку.

Алексей засмеялся, подхватил сына на руки, зарывшись лицом в мягкие светлые волосы.

— Дать! — нетерпеливо повторил тот, выкручиваясь из объятий, отцовские нежности его явно раздосадовали.

Алексей подошёл к полке, на которой стоял корабль.

Полированный бок фрегата, нагретый солнцем, был тёплый, точно живой. Сняв его, Алексей протянул парусник сыну:

— Держи.

И в секунду, когда руки восхищённого Саши прижали к себе кораблик, гранитный валун свалился с души и с грохотом укатился в преисподнюю.

(историческая справка)

Елизавета Петровна правила страной двадцать лет. Она представляла собой классическую русскую барыню — капризную, своенравную и взбалмошную, хоть и не жестокую. Время проводила в балах и увеселениях, обожала наряды, лелеяла свою красоту, наказывала и миловала придворных, приближала и удаляла фаворитов, но за всю жизнь так и не подписала ни одного смертного приговора…

С залива дул колючий ветер. Поднимал в воздух мелкую водяную пыль, бросал в лицо. Солёная влага таяла на губах. Маргарета следила, как по трапу поднимаются люди, волокут тюки, сундуки и прочий всевозможный скарб. Толстая старуха в чепце, огромном, как таз для варенья, тащила за рога козу, та упиралась, мотала башкой и трясла ушами. Палуба была запружена народом, люди сидели прямо на досках, некоторые спали, подложив под голову тюки. Маргарета поёжилась. Хорошо, что у них с Мартой отдельный уголок в трюме, там, конечно, жуткая духота, но зато, может быть, они не простудятся и не заболеют.

Пузатая кургузая шхуна скрипела, покачиваясь на волнах, грязно-серые паруса были убраны и напоминали тюки грубого холста, висевшие на реях, в снастях посвистывал ветер. Маргарета вздохнула — не миновать ей морской болезни, судно ещё даже в море не вышло, а уже подташнивает. Интересно, сколько они будут плюхать до Штеттина? Это корыто годно лишь для каботажного плаванья, значит, станет плестись вдоль берегов долгие недели. К тому же март — сезон штормов…

Какой-то человек бежал по причалу, расталкивая людей, епанча хлопала за спиной, будто крылья чёрной птицы. У самого трапа ему пришлось остановиться, поток поднимавшихся был слишком полноводным. Дожидаясь возможности втиснуться в очередь, он поднял голову, вглядываясь в стоявших возле борта, и Маргарета задрожала.

Пришёл. Всё же пришёл…

Заметив её, он стал протискиваться вперёд, получая тычки и проклятья, но не обращая на них внимания. И спустя пару минут был уже на палубе. Бросился к ней, обнял.

Зажмурившись, Маргарета прижалась лицом к влажному от солёных брызг сукну.

— Не уезжай… — Он обхватил её голову, Маргарета чувствовала сквозь чепец тепло его рук.

— Ты же знаешь, я не могу остаться… — проговорила она ровно. Эту фразу она повторяла весь последний месяц, но он словно не слышал её слов. — Государыня сказала, что ничего не хочет от христопродавцев и повелела нам всем убираться из России. Даже врача своего выгнала и ювелира. А сие для Её Величества превеликая жертва. Особенно ювелир…

Он взял её лицо в ладони, повернул к себе и заглянул в глаза.

— Никто не знает, что ты еврейка, все считают тебя немкой. Твой муж был немец, у тебя немецкая фамилия. И потом, ты можешь окреститься…

Она покачала головой и потёрлась щекой о его ладонь.

— Нет, Матис, я плохая иудейка, забыла, когда в последний раз была в синагоге, я торговка, но верой своего народа не торгую. Человек должен быть тем, кем его произвели на свет.