Опасения Матвея, боявшегося, что спокойную жизнь придётся сторицей отработать в постели, оказались напрасными.

В амурных делах Маргарета была очень деликатной и никогда не то что не навязывала себя Матвею, но всякий раз терпеливо ждала, чтобы инициативу проявил он сам. Во флигель к нему не приходила, зато как-то с самого начала завела так, что Матвей каждый вечер ужинал у неё. И когда ему того хотелось, оставался там до утра.

И вскорости он с удивлением обнаружил, что стремление остаться с ней возникало гораздо чаще, чем желание побыть одному.

Знаменитого Маргаретиного аманта за два месяца Матвей видел лишь однажды. Старший брат курляндского герцога оказался невысоким, рыхлым, с обрюзгшим лицом и косым глазом. Да и годами совсем старик — уж к шестидесяти приближалось. Со слов Маргареты Карл Бирон и раньше был у неё нечастым гостем, а после того как отправился губернаторствовать в Москву, стал появляться и вовсе уж редко.

Оставшиеся два дня Алексей провёл возле Лизы и маленького Саши. Лиза была очень слаба. Роды оказались тяжёлыми и долгими, и теперь она почти всё время спала, восстанавливая силы. Алексей же сидел рядом и глядел на неё, не смея поверить, что всё обошлось благополучно и завершилось вполне счастливо.

В первый раз, склонившись над колыбелью, в которой посапывал его сын, он не смог сдержать удивления:

— Какой маленький! — Кончиком пальца он потрогал крошечную ручку с будто игрушечными пальчиками.

Ручка, стиснутая в кулачок, разжалась и тут же ухватилась за его палец.

— Маленький? — Профессор рассмеялся. — Да он просто богатырь! Весит больше девяти фунтов и почти тринадцать вершков ростом!

— Надо же… ноготки на пальчиках… — У Алексея отчего-то защипало в носу. — И реснички…

Он долго сидел возле колыбели, с удивлением и недоверием рассматривая крохотного человечка, сладко спавшего там. Вот ведь какое чудо! Ещё вчера его не было на свете, а теперь он есть.

Уже на второй день, едва придя в себя, Лиза подняла вопрос о переезде в Петербург. Кажется, она не желала ни дня больше провести вдали от мужа, но Либерцев категорически запретил трогаться с места хотя бы пару месяцев.

Накануне возвращения в столицу поздно вечером приехал Владимир. Днём раньше Филипп известил графа о том, что у него родился племянник. Алексей, который не видел друга почти два месяца, поразился перемене, происшедшей с ним. Если на похоронах Сони это был просто убитый горем человек, то теперь казалось, внутри него погас огонь. Внешне спокойный и приветливый, Владимир будто покрылся пеплом, даже глаза из голубых сделались серыми.

Принимая поздравления, пожимая руку, Алексей чувствовал неловкость и смятение, точно был в чём-то виновен перед ним. Несмотря на своё состояние, граф мгновенно это почувствовал.

— Алёш, — сказал он серьёзно, пока Филипп разливал по бокалам венгерское, — я не хочу, чтобы ты чувствовал вину оттого, что у тебя всё хорошо. Это неправильно. Тебе тяготно будет быть со мной рядом. Ты невольно станешь меня избегать, а я очень дорожу нашей дружбой. К тебе, князь, это тоже относится. — Он повернулся к Филиппу и нашёл взглядом его глаза. — Да, у меня случилось горе, но вашей вины в том нет. Не стесняйтесь своего счастья, господа. Цените его! Каждую минуту. Никто не знает, сколько нам его отмерено…

Как-то в конце сентября, когда Алексей вместе с сослуживцами возвращался с плаца, ему навстречу попались два офицера. Поравнявшись, Алексей скользнул по ним взглядом и вздрогнул, узнав в подпрапорщике Семёновского полка Дмитрия Алфимова из третьей кадетской роты.

— Ладыженский! Ты?!

Алексей безмятежно посмотрел Алфимову прямо в глаза:

— Вы обознались, ваше благородие. Капрал Преображенского полка, Павел Егупов! — И, отсалютовав по воинскому уставу, он поклонился и пошёл дальше, кожей затылка чувствуя, как Алфимов глядит ему вслед.

Во рту пересохло, и сердце колотилось так сильно, что, казалось, стук этот слышит вся улица. И вновь он перехватил на себе внимательный взгляд Петра Грюнштейна.

Однако другого взгляда, куда более пристрастного, что бросил на него высокий темноглазый молодой мужчина, шедший навстречу, Алексей не заметил…

Нынче Матвей удостоился внимания самого генерала Ушакова. Да только вовсе не в том смысле, в каковом мечталось. Не ум, старательность и смётку оценил в нём гроза крамольников…

А было так. С утра, едва явившись на службу, Матвей предстал пред хмурые очи высокого начальства. Ушаков в присутствии бывал не всякий день, лишь когда дознание требовало его личного пребывания в застенке. С бумагами же по обыкновению работал дома. Так что видеть его Матвею доводилось нечасто.

— Громов? Ступайте за мной.

Матвей спустился вслед за Ушаковым в розыскную камору в подвале. В этот час там никого не было. Андрей Иванович сел за секретарский стол, Матвею жестом указал на лавку, где обычно усаживали подследственного. Должно быть, сей аллегорией хотел ввести в трепет. Однако трепетать Матвею было не с чего — никаких грехов за собой он не знал.

Начал Ушаков издалека. Сперва задал несколько вопросов по последним делам, к которым Матвей готовил экстракты и даже отметил, что «писано толково», а потом перешёл к главному:

— Дошло до меня, что вы, Матвей Григорьевич, часто службу пропускаете. По какой причине?

«Кононов, сволочь, доложил», — понял Матвей и ответил:

— Из-за сильной ломоты в голове, ваше высокопревосходительство. Но после я всегда стараюсь пропущенное отработать.

— Мне бы не хотелось применять к вам дисциплинарные методы. Все же вы дворянин. Но тем не менее хочу напомнить, что за пьянство во время службы по уставу положены батоги.

Матвей разинул рот.

— Я не пью, ваше высокопревосходительство.

Ушаков вскинул брови.

— Не пьёте?

— Редко и только в тех случаях, когда отказаться неможно.

Ушаков усмехнулся.

— Ну, что сии за случаи, можете не объяснять, про то в нашей конторе всякому ведомо. Значит, головой не с похмелья маетесь?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Эта хворь у меня с детства, оттого и в военную службу не взяли.

— Ну что ж… — Ушаков посмотрел внимательно, — Это, конечно, дело меняет. Однако часто пропускать службу всё же не годится. Быть может, вам лучше перевестись в другое ведомство?

И теперь, бредя по улице, Матвей ощущал тоску и уныние. Пропащий он человек! Загнобит его Кононов. Не сделать ему карьеры, не выбраться из унизительной нищеты. Намёк Ушакова был весьма прозрачен.

— Ладыженский? Ты?! — услышал он рядом.

Фамилия показалась знакомой. Он ещё даже не вспомнил, откуда она ему известна, но инстинкт сработал быстрее мозга, как у легавого пса, почуявшего вальдшнепа. Матвей вынырнул из грустных дум и поднял глаза.

Неподалёку, саженях в пяти разговаривали двое прохожих.

— Вы обознались, ваше благородие. Капрал Преображенского полка Павел Егупов!

Вот теперь Матвей вспомнил. Причём в памяти сперва всплыл запах затхлой пыльной каморы, смутное неприятное чувство, отозвавшееся болью в правом виске и, наконец, голос: «Его фамилия Ладыженский… Он служит в Преображенском полку под чужим именем… Спутники называли его Павлом Егуповым».

Матвей замедлил шаг и быстро взглянул на молодого капрала, который, отсалютовав офицеру, двинулся следом за сослуживцами. Невысокий, синеглазый, волосы каштановые, рыжие усы. Тот скользнул по Матвею равнодушным взглядом, и Матвей быстро отвёл глаза. Капрал прошёл мимо.

Свернув в ближайшую подворотню, Матвей наскоро собрал в пучок ворох одновременно жужжащих мыслей.

Егупов. Тот человек, на которого собирался донести знакомец Игнатия Чихачова. Он утверждал, что этот господин выдаёт себя за другого, а на самом деле прозвание его — Ладыженский.

Офицерик, что окликнул сейчас капрала, тоже назвал его Ладыженским.