Полк гудел, точно дупло, полное пчёл, в котором шуровал медведь. Ни экзерциции, ни караулы не могли отвлечь солдат. Да что там караулы! Даже риск оказаться на дыбе не мог остановить опасные разговоры. Стоило служивым оказаться в казармах, тотчас начиналось обсуждение. Всех волновал вопрос, кого назначат правителем до совершеннолетия наследника. Алексей старался в разговоры не мешаться, но слушал внимательно.

Как-то вечером к нему опять подошёл Грюнштейн. Как этому человеку удавалось оказываться в курсе всех событий и слухов, для Алексея оставалось тайной.

— Нынче у государыни случился новый приступ, медикус объявил, что надежды на исцеление нет. Сказывают, она духовную составила. И регентом при малолетнем императоре быть курляндцу…

Алексей по обыкновению ничего не сказал, но сидевший рядом Зубов возмутился:

— Брехня! Быть того не может, чтоб заместо принца Антона курляндского конюха поставили! Как это, при живом отце регентом станет сторонний человек, даже не сродник?

Слова его имели эффект детонатора: мгновенно вокруг зашумели, загомонили.

— А почему беспременно принц? Принцесса тоже может регентшей быть.

— Баба-то? Да кой от неё прок!

— Зато русская, а Антон немец!

— Она русская лишь наполовину и вовсе лютеранка!

— Чего брешешь! Православная она! Крестили её…

— Всё одно немка по отцу! Он, говорят, пьяница и дебошир знатный! Жёнку свою палкой побивал да так, что она от него сызнова в Россию сбежала. Как узнает, что внук евонный нынче амператор, тоже к нам заявится — вот помяните моё слово…

— Да кругом одни немцы! Хоть Анна, хоть Антон править станут, всё одно дышать не дадут.

— Вот кабы Елизавету Петровну на престол, глядишь, немцам-то такой воли б и не было, — беззвучно шепнул Алексею Пётр.

— Ну её-то точно регентшей не назначат, — так же тихо отозвался Алексей.

— Ей не регентшей, ей императрицей быть! — И Грюнштейн в упор взглянул ему в глаза.

В дверях показался молоденький прапорщик, нахмурился.

— Молчать, дурачьё! В холодную захотели?

Солдаты нехотя разошлись, но то там, то тут шелестел шепоток — волнующий всех разговор продолжался.

А на следующий день 17 октября, с дворцовой площади было объявлено, что императрица всероссийская, блаженной памяти Анна Иоанновна, отошла ко Господу, и был зачитан манифест о восхождении на престол Иоанна III[3] Антоновича, за малолетством коего страной надлежит управлять герцогу Курляндии и Семигалии Эрнсту Иоганну Бирону.

[3] В XVIII веке отсчёт вёлся от первого русского царя, Иоанна Грозного, считавшегося Иоанном I, позднее установилась традиция вести отсчёт от Ивана Калиты.

Первое, что выяснил Матвей, — Чихачов действительно учился вместе с Ладыженским и жил с ним в одной каморе. Больше того, они, как и подозревала проницательная умница Маргарета, были друзьями, вместе ходили в самоволку, а после исчезновения Ладыженского в апреле прошлого года Игнатий был спешно исключён из корпуса. Командование, опасаясь, что кадеты окажутся замешаны в деле о государственной измене, не хотело бросать тень на академию.

С Егуповым было сложнее. Чтобы не вызвать ненужных подозрений, расспрашивать о нём прямо Матвей не решился, зато свёл знакомство с полковым писарем Савелием Кругловым. Это оказалось несложно, Савелий любил выпить, а паче всего за чужой счёт.

На угощение писаря пришлось потратить почти всё жалование, но предприятие того стоило. Писарю Матвей представился подпрапорщиком Архангелогородского пехотного полка, мечтающим о красных гвардейских чулках.

— Эх, жаль нынче в гвардию из полевых полков не переводят, — посетовал Матвей, подливая Круглову водки.

— Отчего ж не переводят? — удивился тот. — Переводят. Не так часто, как при государе Петре Алексеиче, но случается. Ежели кому шибко надо, добиваются. У нас давеча в роту Михайлова поручик поступил из Нарвского пехотного, что в Смоленске квартирует. Так жаждал в гвардии служить, что добился-таки перевода, прошениями всю канцелярию полковую завалил, сказывают, до самого Миниха дошёл. Прибыл в столицу, а у нас вакансий не оказалось, так он заместо, чтоб в Смоленск воротиться, остался в чине капрала служить! Каково?!

— Поручик капралом? — приподнял брови Матвей, размышляя, как бы навести словоохотливого писаря на интересующий предмет. — Нешто правда?

— А то! Вся рота на этого Егупова, как на юрода смотрела.

Матвея бросило в жар. Он медленно отхлебнул из своего стакана, что с первого тоста стоял нетронутым, и осторожно произнёс:

— И как он? Служит?

— На хорошем счету. Вроде глядеть не на что — щуплый, тощий, а на маневрах лучше всех, что в стрельбе, что в фехтовании. Думаю, скоро наверстает своё в чинах и в прибытке окажется.

— А давно то было? Может, и мне перевестись удастся? — Матвей снова подлил писарю в кружку.

— Да в начале лета. Хотя мне не понять, к чему он в гвардию так рвался — у нас хлопцы в основном шумливые, то забиячат кого, то в карты дуются, то в кабаке бузят. А Егупов этот всё наособицу, ни с кем не якшается, в штосс не играет, вина не пьёт. Но не тело́к, иной так глянет, что не по себе делается, не взгляд — кенотаф[1] гранитный.

— Коли поручиком был, лет ему, верно, возле тридцати?

— Двадцать восемь, хотя на вид мальчишка мальчишкой, кабы не знал, сколько ему, на глаз больше двадцати не дал бы. Верно говорят, мелкая собака — до старости щенок.

[1] Кенотаф — памятник, считающийся надгробным, но находящийся там, где не содержатся останки покойного, своего рода символическая могила.

Вернувшись уже за полночь, Матвей к Маргарете подниматься не стал, ушёл к себе во флигель и в волнении заметался по домику, пытаясь собрать гудевшие в голове мысли.

Значит, Егупов служит в Преображенском полку только четвёртый месяц. А до того пребывал в Смоленске. В Петербурге же его никто не знал. Выглядит не по возрасту молодо, лет на двадцать. А Ладыженскому, между прочим, как раз двадцать летом должно было исполниться.

Матвей взъерошил вороные кудри. Эх, кабы найти кого-то, кто знал Егупова в Смоленске, да и предъявить ему загадочного капрала… В Нарвском пехотном полку служил его второй дядька — брат отца, Степан Васильевич. Но в столицу он не наезжает. Можно, конечно, написать письмо, выспросить про Егупова, да только толку в этом чуть. Ну ответит, что Егупов невысок ростом да рыж, это Матвей и сам знает. Вряд ли дядька ему портрет егуповский пришлёт… И идти то письмо по осенней распутице только до Смоленска больше месяца будет.

Впрочем, написать всё одно стоит, надо использовать любые возможные средства.

Почти силком он заставил себя лечь — от недосыпа могла разболеться голова, что нынче совсем уж некстати, — но возбуждение уснуть не давало, тело будто иголками покалывало, он ворочался на своём сундуке и задремал лишь под утро. На службу опоздал, получил заслуженную выволочку от Кононова, но почему-то даже не расстроился.

— Что-то ты, Матюха, опаздывать стал. Небось, всю ночь купчиху свою ублажал? — усмехнулся Прохор, оглядев его. — Больно вид у тебя томный. А глаза блестят.

— Съехал я от жабы этой, Прохор Петрович! — Матвей радостно улыбнулся.

— Да ну? Нешто отпустила? — удивился Прохор.

— Какое там! Сбежал, точно варнак[2] с этапа. Среди ночи, покуда спала, поклажу собрал и дёру.

Прохор хмыкнул недоверчиво, но одобрительно. На физиономии светилось насмешливое ехидство, ему явно хотелось продолжить исследование на тему Матвеевой личной жизни, однако, покосившись, на сидевшего за соседним столом Кононова, Прохор поморщился, будто от зубной хвори, и постно проговорил:

— Ладно, Матюха, давай за работу. Допросов нынче у нас не будет, зато надобно ответ в смоленскую губернскую канцелярию отписать. По вчерашнему доношению на купца Хлопова. Его высокопревосходительство велел, чтоб сами не расспрашивали, а за крепким караулом к нам везли. Да поторопись, надобно бумаги нынче же отправить.