Когда до задней калитки оставалось совсем немного, из ближайших зарослей выдвинулось несколько тёмных фигур.

Быстрым движением Филипп выдернул шпагу и заступил им дорогу, прикрывая собой Елизавету.

— Бегите, Ваше Высочество! — крикнул он по-итальянски, от души надеясь, что обступающие с трёх сторон люди его не поймут. — Я задержу их!

Надо воздать справедливость цесаревне, она не стала охать, бледнеть и цепляться за него, а бросилась к спасительной калитке.

Один из нападавших рванул было за ней, но Филипп успел прыгнуть наперерез и плашмя ударить его шпагой. Бежавший повалился навзничь, а остальные яростно набросились на Филиппа, уже не пытаясь догнать беглянку.

Он оборонялся с буйством обречённого, сознавая, что долго не продержится. Впрочем, долго и не требовалось — главное, чтобы Елизавета Петровна оказалась в безопасности. Тревога за друзей, нервное напряжение и волнение за Елизавету вылились в такое исступлённое неистовство, что наступавшие даже слегка попятились. От злости, тоски и безнадёжности у Филиппа меркло в глазах, их заволакивала красная пелена. Князь дорого продавал свою жизнь.

Между тем бурный всплеск активности лишил его последних сил. Клинок потяжелел, будто в руке оказался вдруг двуручный меч Александра Невского, и Филипп с трудом орудовал им. Правда, боли он тоже почти не чувствовал, хотя оружие противников уже не раз задевало его вскользь.

Внезапная острая боль пронзила правый бок, Филипп выронил шпагу, ноги медленно подогнулись, и он рухнул во влажную от вечерней росы траву.

В присутствие Матвей явился на час раньше обычного, однако почти все сослуживцы были уже на месте, взбудоражено шушукались по углам — весть о ночном побоище и гибели Прохора Петровича уже облетела контору. Матвей тихо уселся на своё обычное место.

Он так и не решил, как поступить. Рассказать, что случайно стал свидетелем битвы? Но как объяснить, что он там делал? Рассказать всё прямо, без утайки? Наверное, это правильнее всего, но как начальство отнесётся к его самодеятельному расследованию?

Дверь в комнату отворилась, и вошёл Ушаков. Лицо чернее грозовой тучи, взгляд, как у василиска. Все мгновенно смолкли.

— Кто-нибудь объяснит мне, чем занимался Прохор Малютин? Как он вчера оказался возле адмиралтейского луга с арестной командой? Что он там делал?

Ответом была настороженная тишина.

— Никто не объяснит? — Ушаков обернулся к Кононову. — Михайла Фёдорович, чем занимался вчера вечером твой подчинённый?

В тени массивной фигуры высокого начальства Кононов сделался ниже ростом, хотя стоял, вытянувшись и изо всех сил тараща глаза, круглая физиономия его побледнела.

— Не могу знать, ваше высокопревосходительство! Мне он не докладывал. Вчера Малютин ушёл сразу, как выстрелила пушка, и больше я его не видал. Караульный сообщил, что перед уходом он велел выслать к адмиралтейскому лугу арестную команду из шести солдат, но никому и в голову не пришло поинтересоваться, для чего они ему понадобились. Никакого предписания Малютин не предъявлял…

— Замечательно! Не сыскное ведомство, а оперный дом! — едко усмехнулся Ушаков. — Ни приказа, ни доклада, куда захотел, туда и отправил служивых! А итог — семь мертвецов во главе с самим Малютиным. И никто ничего не знает!

— Четверо солдат, что были возле Смольного дворца, говорят, будто Прохор велел задерживать всех посторонних, пытающихся проникнуть во дворец с чёрного хода.

— Час от часу не легче! Он что, умом повредился? — Ушаков сдвинул парик на затылок, вытащил здоровенный, как полковое знамя, платок и отёр со лба пот. — Кстати, они смогли описать тех двоих?

— Очень смутно, ваше высокопревосходительство. Один сразу пустился наутёк, и его не разглядели, а второй, тот, что оказал сопротивление, был убит или ранен, но взять его не успели — со стороны дворца выскочило с десяток людей с ружьями, палками и вилами, и солдатам пришлось спешно ретироваться.

— Драпать, проще говоря… — подытожил Ушаков желчно. — Как ты разумеешь, двое те могут иметь отношение к случившемуся на адмиралтейском лугу?

— Невозможно сказать, ваше высокопревосходительство. Что стряслось возле луга, никто доподлинно не знает. Убитых нашёл пьянчуга, что забрёл во дворы нужду справить. Было это уже после полуночи. Тела к тому времени остыли… А те, что возле Смольного двора, появились там около десяти пополудни.

— Что ещё про них известно?

— Тот, что оказал сопротивление, кричал своему приятелю по-итальянски.

Ушаков прищурился.

— Да неужто? Откуда сие ведомо?

— Один из солдат, кто участвовал в задержании, квартирует в доме по соседству с тем, что снимают лицедеи из оперного дома, часто их видит и слышит, как они друг с другом лопочут.

Ушаков поднялся.

— Разыскать всех итальянцев, что жительствуют в Петербурге, а заодно проверить и переводчиков из Иностранной коллегии. Выяснить, нет ли среди них убитых или раненых. Опросить всех лекарей, что живут в столице и окрестностях, выяснить, не обращался ли кто с ранением.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!

Ушаков вышел, и комната тут же, словно шуршанием, наполнилась взволнованным разноголосым шёпотом.

Матвей, на которого никто не обратил внимания, выскользнул вслед за генералом. Выскочив во двор, он увидел, как тот садится в карету.

— Ваше высокопревосходительство! Обождите!

Ушаков обернулся.

— Андрей Иванович, я случайно узнал… — Матвей замялся, собираясь с мыслями и с духом.

— Уже узнали? — Ушаков посмотрел на него с сомнением и вздохнул. — Ну что ж… Надеюсь, я не совершу ошибку, назначив вас на место Прохора Петровича. Наслышан о вашем недуге, это, конечно, большой минус в нашей службе, но в то же время я долго присматривался к вам — у вас много и дельных черт: вы добросовестны, аккуратны, наблюдательны, умеете подчиняться, даже когда вам кажется, что начальник неправ. Конечно, вы ещё молоды, но в иные моменты это плюс, а не минус. Одним словом, надеюсь, из вас выйдет дельный работник. Принимайте дела Прохора Петровича, перебирайтесь на его место.

Матвей обалдело смотрел на генерала, забыв все слова, что собирался говорить. Тот продолжал:

— У нас всех теперь общее дело, дело чести — найти татей, что убили наших товарищей. И будьте покойны, я это сучье племя хошь из преисподней достану и шкуру сдеру. Да не враз, а медленно, по вершку… Мои люди будут отмщены! — Тут он вдруг осердился, даже кулаком по дверце кареты саданул, да так, что кони прижали уши и нервно заперебирали ногами. — Прохора бы сам на дыбу вздёрнул, чтоб прочим неповадно было самочиние творить! Знаю я, к чему он тайны те разводил — собирался, верно, заговор самолично раскрыть, чтоб карьеру поправить. Так вот запомни, Громов, если кто впредь такие фортеля выкидывать станет, буду тех считать пособниками, что бунтовщиков покрывают. И отвечать сии самочинники будут по всей строгости!

И, кивнув закостеневшему Матвею, Ушаков опёрся на плечо застывшего у подножки лакея и, кряхтя, поднялся в экипаж. Слуга вскочил на запятки, кучер гикнул, по-разбойничьи свистнул, и карета, разгоняясь, покатила в сторону Петровских ворот.

Матвей смотрел вслед, ноги были точно ватные. Он ничего не сказал — от ярости, клокотавшей будто лава в огнедышащем жерле, в голосе, взгляде и даже движениях генерала, язык присох к гортани. Было понятно: если Матвей сообщит всё то, что знает, на дыбе над жаровней висеть будет он сам.

Когда запыхавшиеся и растерзанные, тащившие на себе хмельного Дилье, Алексей и Владимир выбрались на берег Мойки, первое, что они увидели, была знакомая карета. Данила ёрзал на козлах, крутя головой.

— Ну наконец-то, — забормотал он, крестясь, и тут же смолк, напряжённо высматривая князя.

Алексей беспокойно взглянул на Владимира.

— Просто они пробежали другой дорогой. — Тот ободряюще улыбнулся, но глаза остались тревожными. — Возможно, он уж дома. Поехали!