— Ах, если бы я могла развестись! — прошептала та.

— Не выдумывай, Анхен, — мужской силуэт нежно привлёк к себе женский, примостив голову на грудь, — тебе никто не даст развестись. Детей твой муж делает исправно, а прочих резонов для развода у тебя быть не может.

— Остерман, этот лукавый лис, манифест о престолонаследии составил таким образом, что наследовать трон могут только дети Антона, — проговорила она жалобно.

— Твой муж ничем не помешает нам, — мурлыкнул мужчина, поглаживая плечико возлюбленной. — Кому он вообще может помешать!

— Представляешь, этот отвратительный старикашка посмел сделать мне замечание, что я-де слишком уж явно демонстрирую свою приязнь к тебе! Но почему?! Почему я не могу быть просто женщиной? Просто любить тебя, ни на кого не оглядываясь, не прячась, точно мы воры!

— Мы и есть воры, — философски протянул мужчина, — я украл тебя у всех: у твоего мужа, у твоих министров и даже у твоего сына. Ты теперь моя и только моя!

— Но я хочу быть с тобой всё время! Каждую ночь!

— Мы можем последовать примеру твоей тётки. Я женюсь на придворной даме, поступлю на службу России, и нам не придётся придумывать поводы для встреч и прятаться. Особенно если мне понадобится встречаться с тобой по долгу службы…

— Я назначу тебя первым министром и стану ревностно заниматься государственными делами. — Она тихо засмеялась. — Ну просто день и ночь напролёт! Но… — дама вдруг отстранилась, — я не хочу делить тебя с другой женщиной!

— Чепуха, meine liebe! Кроме тебя, мне не нужен никто! Это будет просто der Schirmwand[3]. Только его нужно тщательно подобрать.

В голосе мужчины послышалась усмешка.

— Юлианна! — воскликнула женщина и села. — Ради меня она готова на всё! Вы с ней повенчаетесь, и ты сможешь бывать у меня в любое время.

Мужчина устроился, полулежа на подушках, и закурил. Женщина угнездилась рядом, поглаживая любовника по груди.

— Анхен, — мужчина зевнул так сладко, что Алексей за тонким пологом шатра невольно сжал челюсти, подавляя зевоту, — скажи, ты всё же собираешься помогать австриячке?

— Милый, ну к чему теперь говорить обо всех этих скучных вещах? — протянула она. — Лучше обними меня!

— Мeine liebe, в другом месте мы с тобой не сможем поговорить без свидетелей. — До Алексея донёсся звук поцелуя. — К тому же ты только что собиралась заниматься со мной государственными делами день и ночь, когда я стану первым министром. Привыкай!

Он засмеялся, и за стеной шатра снова послышались возня и приглушённые смешки. Вскоре, впрочем, мужчина продолжил:

— Если мы не поможем Марии Терезии, через пару лет от Австрии останется горстка ничего не значащих удельных территорий. Это бы и не беда, но при том Франция возьмёт такую силу, что сможет диктовать нам свою волю.

— Я хотела послать в Вену десять тысяч войска, всё же Мари наша родственница, но граф Остерман против. Он считает, что России надлежит быть лишь посредницей в переговорах между Австрией и Пруссией. Да ещё и этот манифест о взаимном содействии, что Миних заключил с Фридрихом[4].

— Анхен, твой вице-канцлер, конечно, изощрённый дипломат, но тебе не кажется, что он приобрёл слишком большое влияние? Шетарди, да и прочие послы называют его «царь всероссийский». Душа моя, это весьма опасно, объединять всю власть в руках одного человека.

— То же мне твердит и Юлианна. Кроме прочего граф симпатизирует герцогу. Он уж не раз намекал, что регентов должно быть двое: я и принц, представляешь? Но что мне делать? Я же не могу отправить его в отставку безо всяких причин.

— В отставку и не надо, но я бы советовал тебе разделить власть графа с кем-то ещё, чтобы не всё зависело лишь от него одного. И сорегентства допускать никак нельзя. Тогда твой муж сможет чинить нам помехи уже всерьёз. Он ведь знает про нас?

— Знает. На прошлой неделе устроил мне отвратительную сцену прямо при Юлианне.

— Конечно, он не опасен и даже жалок, но всё же нам стоит сдерживать себя на людях. Я буду ухаживать за баронессой фон Менгден, а ты покровительствовать влюблённой парочке.

В шатре завозились, и вновь послышались поцелуи и нежное воркование.

— Да, вот ещё что, — отрываясь от дамы к явному её неудовольствию, произнёс мужчина, — я получил известия, будто французский и шведский двор вновь начали интриговать в интересах твоей родственницы, принцессы Елизаветы. Я бы рекомендовал тебе хотя бы приглядеть за ней, коли уж ты так упорно не желаешь отправлять её в монастырь.

— Елисавет? Ну что за глупости! — В голосе женщины прозвучала досада. — Остерману тоже все комплоты мнятся. Лизетт безобидна, как бабочка! И так же глупа. Меняет амантов, как чулки, и счастлива!

— Говорят, к ней опять зачастили гвардейцы. А это опасно, Анхен, ещё опаснее, чем козни Шетарди.

— Господи! Ну нравится ей среди солдатни! Она им детей крестит, на именины к ним ходит, на свадьбах гуляет. Что поделаешь? Вкус у неё такой, чудной… Матушка ейная тоже к гвардейцам слабость имела, говаривали, едва не весь полк кавалергардский через её спальню прошёл… Не опасна Лизетка. Мы с ней всегда в приязни были, не станет она злоумышлять против меня.

Часа через два, когда парочка в шатре, утомившись, заснула, Алексей осторожно пробрался через кусты к забору, ведущему на улицу, перемахнул его и скрылся в синеватой предутренней дымке.

[2] Моя любовь (нем.)

[3] Ширма (нем.)

[4] Фридрих II — король Пруссии с 1740 по 1786 гг. Отказавшись признать права Марии-Терезии на австрийский престол, Фридрих начал войну, вошедшую в историю под названием «войны за австрийское наследство», которая стала началом Семилетней войны.

И снова Алексей писал жене длинные письма, мечтая о встрече, и грезил о ней, стоя в ночных караулах. Снова Данила каждую неделю привозил послания от Лизы и Филиппа. Июнь в Санкт-Петербурге выдался дождливый и пасмурный. И Алексей, несмотря на терзавшую его тоску, даже радовался, что Лиза с сыном уехали в имение.

От скуки Алексей стал чаще появляться в Смольном. Они с Владимиром давно уже сделались там своими. Правда, если Владимир сошёлся со всеми приближёнными цесаревны, даже с заносчивыми братьями Шуваловыми, Алексей общался в основном с Разумовским и, как ни странно, Маврой Шепелевой.

В канун Петра и Павла к Алексею, только что освободившемуся из караула, подошёл Грюнштейн.

— Приезжай нынче вечером в Смольный, — бросил он, не глядя, — и графа обязательно прихвати.

И прежде чем Алексей успел задать хоть один вопрос, ушёл.

Когда на Петербург опустились мутные сумерки, именуемые «белой ночью», Алексей с Владимиром облачились в неприметные тёмные плащи и отправились во дворец Елизаветы Петровны.

Их встретил хмурый Розум, поздоровался, провёл в малую гостиную. Сегодня, вопреки обыкновению, гвардейцы не толпились во дворце, а в гостиной были лишь самые близкие Елизавете люди: Розум, Лесток, музыкант Шварц, Грюнштейн, неизменная Мавра Шепелева, Михаил Воронцов и братья Александр и Пётр Шуваловы. Ну и сама Елизавета, разумеется.

Присутствующие сидели за большим овальным столом, в руках держали карты, однако не играли, а просто негромко переговаривались.

Алексей и Владимир присели с краю, возле Разумовского, и Лесток, быстро оглядев собрание, проговорил:

— Что ж, господа, все в сборе. Полагаю, можно начать… Для тех, кто не слыхал, повторюсь. Нынче утром я получил послание от Шетарди. Маркиз и шведский посланник фон Нолькен настаивают на спешной встрече с Вашим Высочеством. — Лесток чуть поклонился в сторону цесаревны. — Я думаю, ежели мы собираемся пользоваться в нашем деле поддержкой сочувствующих нам иностранных дворов, откладывать встречу боле невозможно. Вы согласились приватно встретиться с маркизом несколько месяцев назад, Ваше Высочество, но до сих пор так с ним и не свиделись.

— Для чего? — хмуро заговорил Розум. — В те поры на престоле была императрица Анна, мечтавшая постричь Лизу в монастырь. Нынче же Её Высочеству ничто не угрожает. Великая Княгиня к ней благожелательна, так к чему сызнова начинать эти разговоры?