Возле костра сидели двое, Лиза нерешительно приблизилась, протянула к огню озябшие руки. Фигуры у костра не шевелились, и ей снова сделалось жутко, захотелось заглянуть им в лицо, убедиться, что они не призраки, не нечисть, а живые люди.

Та, что была ближе, медленно повернула голову и с изборождённого глубокими морщинами лица, похожего на деревянную маску мавританского бога, что она видела когда-то в кунсткамере, на Лизу уставились горящие, будто угли, глаза.

— Смерть мимо прошла, — прошелестела старуха, — лишь крылом осенила. И ещё дважды пройдёт, а потом заберёт. Бахус — личина дьявола, заглянет чёрным глазом в душу и сердце остановит…

Лиза отшатнулась, оступилась и упала на песок возле второго человека. Тот поднял голову. Капюшон тёмного длинного плаща соскользнул, и Лиза увидела лицо темноволосого молодого мужчины, отчего-то показавшееся знакомым. Он был бы красивым, если бы не глаза — чёрные, пустые, как дуло нацеленного в лоб пистолета.

— Я подожду, — сказал он и улыбнулся. — Всё равно моя будешь!

В его руке Лиза увидела длинный окровавленный нож.

Она закричала и проснулась. И в то же мгновение, наконец, вспомнила…

Солнце разливало по полу горячие янтарные лужицы, и от этого казалось, что на дворе всё ещё лето. Однако стоило взглянуть в окно, за которым был виден сад, сбросивший почти всё своё лиственное убранство, и бледное холодное небо над ним, как иллюзия таяла без следа. Подождав, пока горничная, что сервировала завтрак, выйдет, Лиза взглянула на сотрапезника.

— Пётр Матвеевич, помните, несколько лет назад к нам в гости приезжал матушкин родственник, кажется, двоюродный братец?

Либерцев удивился.

— Да, конечно. Афанасий Громов. Он привозил своего племянника, оставшегося после смерти родителей без средств к существованию. Афанасий Васильевич предложил вашей матушке помочь молодому человеку финансово. Евдокия Фёдоровна была очень возмущена.

— Матушка? — поразилась Лиза. — Чем?

— Сколько я помню, именно Афанасий Васильевич получил после смерти родителя в наследство всё недвижимое имущество, а его братья, в том числе отец юноши, остались без копейки, однако взять на себя попечение о племяннике господин Громов не пожелал, а попытался переложить заботу о нём на вашу матушку.

— Да, не слишком приятная история. Но, сколько я помню, юноша был уже вполне взрослый, лет на пять старше нас с Елей. Так почему ему требовалась забота родственников? Он вполне мог поступить в полк и жить службой.

— А вот это я отлично помню, поскольку сам его осматривал. У мальчика была тяжёлая форма гемикрании.

— Что это? Болезнь?

Либерцев вздохнул.

— Да. Это болезнь, при которой пациента мучают жестокие головные боли, от которых не помогают ни пиявки, ни кровопускание, ни другие известные науке лекарства. У Матвея были очень сильные приступы. Он говорил мне, что в детстве даже впадал в беспамятство. При таком недуге служить в армии невозможно, да и статская служба весьма затруднительна.

— Бедный… Вы не знаете, как сложилась судьба этого несчастного юноши?

— Нет, Лизонька, правда, спустя года два Евдокия Фёдоровна упомянула как-то в разговоре, что совесть в кузене не проснулась и Афанасий Васильевич пристроил-таки больного племянника на службу в Тайную канцелярию — умыл руки. Сетовала, какой позор, иметь этаких родственников — скупердяя, что и с камня лыки драть готов, да кнутобойца-палача.

Возле поворота с московского ямского тракта к Смольному дворцу Алексей свернул в сторону чахлой придорожной рощицы, съехал с дороги и натянул поводья.

— Ты чего? — удивился Грюнштейн.

— Кажется, подпруга ослабла…

Алексей спешился, отвёл коня в сторону, привязал к дереву и взглянул на сослуживца, продолжавшего сидеть в седле.

— Поможешь?

Тот бросил поводья, спрыгнул на землю, развёл в стороны руки, повёл плечами, разминая затёкшие мышцы. Лошадь тут же потянулась щипать мёрзлую траву под ногами, но Пётр не позволил — набросил поводья на обломанный сухой сук. Подошёл.

— Чего тут у тебя?

Внутренне подобравшись, Алексей обернулся и выдернул из ножен шпагу.

— Защищайся!

Пётр пружинисто и мягко, точно кот, отпрыгнул в сторону и выхватил клинок. Мельком взглянув ему в лицо, Алексей отметил выражение искреннего изумления и бросился на Грюнштейна. Сосредоточенно нанося удары, он внимательно следил за движениями противника, привычно отключив все прочие органы чувств. Пара минут прошла в молчании, Алексей атаковал, Пётр парировал удары.

— Ты сильно улучшил технику… за эти два года, — проговорил Грюнштейн, словно они были на плацу.

От удивления он оправился очень быстро, — небось, знает кот, чью рыбку сожрал… Ну да Алексей и не стремился застать его врасплох — чай, не варнак с кистенём. Минуло ещё несколько минут, наполненных стуком и лязгом.

— Может, объяснишь, какая вошь тебя укусила? — поинтересовался Грюнштейн, отбив очередную атаку.

— Ты фискал! — сквозь зубы процедил Алексей и удвоил натиск.

Желаемого эффекта не достиг, только дыхание сбил. Впрочем, лёгкой победы он и не ждал, сержант был сильным фехтовальщиком.

— Что ты за жид! — пенял ему Зубов с ворчливым восхищением всякий раз, как оказывался побеждённым в тренировочном поединке. — У жида оружие — счёты да закладные книги, а не шпага.

Не зря Дилье говорил, что в бою с сильным противником необходимо, чтобы голова была пустой… Отвлёкшись на ненужное воспоминание, Алексей пропустил манёвр — Пётр резко отпрыгнул назад и вбок, и Алексей едва не упал, потеряв равновесие. Однако преимуществом сержант не воспользовался.

— Верно, то была не вошь, а бешеная собака… — прокомментировал он.

Отключить мысли не получалось… Ситуация напоминала театральную буффонаду. Алексей бросался на противника, тот уворачивался, отскакивал, парировал удары, но ни одного контр-рипоста[1] от него так и не последовало. Смотрелось, должно быть, сие презабавно… Алексей стиснул зубы. Ничего, зрителей здесь нет.

Однако время шло, а дурацкое положение никак не разрешалось. Отбив серию ударов, завершившихся мощным, но совершенно безрезультативным батманом[2], Пётр вновь подал голос:

— Паша, остановись! Давай поговорим. Просто поговорим, а потом, ежели пожелаешь, продолжим.

Алексей настороженно замер с клинком в руке, исподлобья глядя на противника. Он чувствовал себя полным идиотом.

— Ну?

Грюнштейн сделал несколько быстрых приставных шагов — отступил, увеличив дистанцию, и опустил шпагу.

— Скажи, откуда взялась такая дикая мысль?

— Ты смог узнать, кто я. Ты видел мой послужной список.

— И что с того? Любой может посмотреть твой послужной список, как и мой, и всякого в нашем полку — достаточно сунуть рубль Савке Круглову, нашему писарю. Попробуй сам, ежели не жаль рубля. Про тебя я мало чего знаю, только, что ты от следствия скрылся. Фамилию услыхал от семёновца, который тебя на улице окликнул. Покумекал, припомнил стычку с кадетами, знакомца в Рыцарской академии нашёл и выяснил, что некий кадет Ладыженский разыскивался Тайной канцелярией, скрылся от следствия и был отчислен. Ты бы мог узнать всё то же, что и я, кабы задался такой целью…

— Тебе было очень нужно попасть ко двору цесаревны. Зачем? Не затем ли, чтобы ловчее было за ней следить? Это ты доложил Ушакову о её встрече с послами? Из-за тебя мы попали в засаду!

— Да, я хотел попасть во дворец к Елизавете. Я никогда этого не скрывал, да только не затем, чтобы шпионить за ней, а чтобы помочь! Это я тоже тебе уж говорил. Ты разве не видишь, за полгода я добился больше, чем вы все вместе взятые за всё то время, что в заговорщиков играетесь. Полк хоть завтра готов за Елизаветой идти — только кликни. Не веришь мне, сам солдат поспрошай. А про засаду… Тут ничем оправдаться не могу, да только глупость это! Бездарно проваленная операция. Кабы я хотел Елизавету под монастырь подвести, я бы не так поступил. Я бы явился в дом заранее с арестной командой. Старику твоему наврал бы, что пришёл дом осматривать, сам же рассказывал, что к нему не раз такие господа приходили. Мы бы там спрятались, а после и взяли бы всех скопом — и Шетарди, и Нолькена, и Елизавету. И уж тогда бы никто не отвертелся. А так… даже если бы вас тогда поймали, никакой крамолы на вас не было — ну пробираются себе люди задворками, и кому какое дело до того? Может, гуляют или облегчиться завернули. То, что она в мужском платье была, тоже не вина. Даже если фискалы видели, как Шетарди из дома выходил, сие ничего не значит — мало ли, может, у них с цесаревной свидание амурное было…