— А про то, что он веру латинскую принять хочет, тоже не слыхала?

— Нет.

Кононов уселся на край стола и смерил её взглядом, будто мерку для гроба снимал.

— А вот Наумов доводит, что при разговоре том воровском ты была — за столом вместе с ними сидела.

Марфа мелко задрожала, глаза налились слезами.

— Лжёт он! Давно Евсею моему завидует — вот и оговорил из корысти да по злобе!

Она обернулась к Кононову, стиснув руки, и оказалась к Матвею в профиль. И тот вздрогнул — Марфа Ковшова вдруг до испуга напомнила ему Лизу Тормасову. Матвей в ужасе зажмурился, силясь прогнать наваждение.

— Значит, ты утверждаешь, будто не знала, что муж твой собирается в Польшу сбежать? — прозвучал холодный голос Михайлы Фёдоровича.

— Не может того быть! Он не бросил бы меня!

Кононов встал, прошёлся по подвалу, остановился возле дыбы, подёргал, свисающую с крюка под потолком верёвку, словно оценил, крепкая ли. И повернулся к протоколисту.

— Пиши: подследственная запирается. А ты, Громов, иди, Пушникова зови, пускай дыбу готовит.

Матвея вдруг затрясло так, будто на дыбе предстояло висеть ему, он встал, поднялся наверх, кликнул Фёдора и вернулся в подвал. Кононов молча читал бумаги, подследственная съёжилась напротив.

Явился Фёдор. Женщина, будто зачарованная глядела, как он прилаживает хомуты, раскладывает сменные ремни для кнута, плеть, жуткие железные щипцы.

Матвей не выдержал, подошёл к начальнику.

— Михайла Фёдорович, — зашептал он торопливо, — отчего же сразу на дыбу? А Наумова того разве уж допросили? Изветчика положено первым расспрашивать…

— Ты учить меня вздумал? — Кононов прищурился. — Али бабёнка глянулась?

Матвей опустил глаза.

— Так, может, впрямь не знала, чем муж занимается?

Михайла поморщился.

— И чему только покойник учил тебя… Запомни, Громов, жёнка мужу завсегда пособница. Даже ежели свидетелей тому нет, а тут и вовсе дело решённое — извет Наумова сам Ковшов признал, как и то, что разговор тот при жёнке вёлся. Так что на дыбе ей самое место.

— Так Ковшов арестован?

— На границе взяли.

— А коли он признался во всём, зачем же её пытать?

— А затем, Громов, что она не свидетельница, а мужу своему соумышленница в его измене.

Фёдор Пушников подошёл к женщине, взял за плечо. Под его рукой она вся сжалась, но послушно поднялась и подошла к дыбе.

— Так что, Марфа Ковшова, слыхала ты, как твой муж про измену свою с Наумовым говорил?

Она открыла рот, но голос не слушался, из горла удалось исторгнуть лишь чуть слышное хриплое сипение и не с первого раза:

— Нет…

— Давай, Пушников, начинай.

Рядом с невысокой тонкой фигуркой Фёдор, и без того статью небедный, казался великаном. В свете языков пламени от разожжённой жаровни, его обнажённая по пояс фигура смотрелась громадной. Он повернул Марфу Ковшову к себе спиной, и сверху вниз рванул ворот чёрного монашеского платья, послышался треск разрываемой ткани, и тёмные лохмотья бесформенным комом отлетели в угол. Снова треск, и рубашка упала под ноги женщины. Издав судорожный всхлип, та прикрыла руками обнажённую грудь и низко опустила голову. Фёдор намочил в кадке с водой руки и провёл ладонями по спине от плеч до ягодиц, словно лошадь огладил. Она дёрнулась, будто от удара.

— Знаков нет. Под кнутом не бывала, — доложил Пушников и прибавил: — Сложения деликатного, остеречься бы надо…

— Приступай, — велел Кононов.

В дверях расспросной толпились караульные, копиисты. Жадные взгляды ощупывали обнажённое тело.

— А ну, подите все! — рыкнул Кононов. — Не ярмарка…

Пушников схватил её за руки, продел запястья в войлочный хомут, свисавший с потолка, и, намотав верёвку на кулачище, потянул. Связанные перед грудью руки задрались вверх, но от пола несчастную покуда не оторвали.

— Ну как? Не припомнила, о чём мужик твой с гостем лясничал? — снова спросил Кононов.

Матвей осознал, что сидит, сжав кулаки и до крови искусав губы.

— Я не знаю… Я не слышала…

Михайло кивнул, Пушников сильно потянул за верёвку и через секунду женщина заболталась в воздухе, на аршин от каменных плит пола. Она всхлипнула, судорожно, быстро задышала. Фёдор завязал на верёвке петлю и набросил её на вбитый в стену крюк, затем стянул щиколотки ремнём и прикрутил их к ржавому кольцу под дыбой, и Марфа Ковшова оказалась растянутой в воздухе.

— Повинись… Повинись… — беззвучно шептал Матвей.

Давешний морок накатил снова, ударил в висок кузнечным молотом — на дыбе висела Лиза Тормасова.

Кононов опять один за другим задал свои вопросы.

— Не знаю… Я не знаю… — шептала Марфа.

Со своего места Матвей видел чуть сбоку узкую спину с ложбинкой повыше талии, плавную округлость бёдер, спускавшиеся с запрокинутой головы косы — одна наполовину расплелась. Оттого что лица было не видно, он всё никак не мог отделаться от своего жуткого наваждения.

Между тем по команде Михайлы Пушников приступил к пытке. Он отвязал от пола ноги женщины, пропустил верёвку через крюк в противоположной стене, натянул, и Марфа оказалась подвешенной почти горизонтально. Голову она запрокидывала назад.

Пушников нахмурился.

— Помощник нужен, — бросил он Кононову, спросившему, отчего не начинает.

Помощник у Фёдора по штату имелся. Однако пил он, как ямщицкая лошадь после прогона, и сей момент пребывал в блаженном беспамятстве — валялся в каморке с пытошными орудиями и храпел так, что слышно было даже в подвале — могучий бас, усиленный гулким эхом, наводил на мысль о близком землетрясении.

— Громов, подсоби ему, — велел Кононов.

Оглушённый гремевшим в груди набатом, Матвей подошёл к дыбе и невольно вгляделся в лицо — губы подвешенной побелели, и без того большие глаза сделались в пол-лица, в расширенных зрачках плясали отсветы пламени.

Пушников схватил её за волосы и пригнул голову книзу, Матвей знал — это чтобы кнутом по ней не попасть.

— Держи, — велел он.

Матвей, осторожно придерживая затылок женщины, быстро шепнул ей почти в самое ухо:

— Скажи, что слыхала тот разговор, и тебя оставят в покое. Мужа тебе всё равно не спасти — он арестован и во всём признался…

Но, похоже, она не слышала.

Прямо возле плеча раздался свист, и ременная змея протянула по обнажённой спине от лопатки до крестца. Уши заполнил страшный крик, кожа лопнула, прочертив на спине длинную кровавую полосу, а рядом с первой бороздой уже вспухла вторая, затем третья…

Захлебнувшись диким, нечеловеческим воплем, она обмякла.

— Сомлела. — Фёдор опустил кнут. — Говорил же: натура у ей деликатная больно.

Кононов досадливо поморщился.

— Подследственную назад в острог. Лекаря к ней вызови, пущай подлечит. Недельку отдохнёт, а там мужика ейного привезут — поставим с очей на очи. Поглядим, чего запоёт. Свободен, Громов. Перебелять нынче нечего…

В этот день после службы Матвей впервые в жизни напился по собственному почину…

Лиза шла по лесу. Сухие ветки цеплялись за волосы, стволы отбрасывали в лунном свете странные тени. Листва под ногами шуршала от каждого шага, и Лизе казалось, что кто-то незримо следует по пятам. Оглянуться было страшно, хотелось прибавить шаг, но ноги отчего-то вязли в листве, будто по болотине шла.

Она уже давно потеряла направление и сбилась с пути, но самым странным было то, что она не помнила, куда и зачем идёт.

Что-то большое, тёмное, страшное бесшумно сорвалось с ветки и промчалось над головой, мазнуло по лицу мягким крылом. Лиза захлебнулась сдавленным криком, шарахнулась в сторону и чуть не упала.

Деревья расступились словно сами по себе, и Лиза вышла на берег реки. Тёмная вода отчего-то пугала до жути. Казалось, из неё вот-вот вылезет кикимора или водяной… Неровный осколок луны прочертил по чёрной поверхности тонкую дорожку. Рядом послышался не то тихий смех, не то всплеск, волосы на затылке встали дыбом.

И тут сквозь заросли ракитника и ежевики она увидела невдалеке огонь. Лиза бросилась в ту сторону и через пару минут оказалась на песчаной отмели, где ярко пылал большой костёр.