И Пётр вышел.

Чья-то рука тронула лоб, ласково провела по волосам.

Филипп улыбнулся, не открывая глаз. Просыпаться не хотелось.

— Элен… — Все ещё пребывая в хрупком и блаженном состоянии на границе сна и яви, он поймал ласкавшую его ладонь и прижал к губам.

Рука нежно погладила по щеке, и он всё же открыл глаза. А открыв, обнаружил себя лежащим на чужой пышнотелой кровати. Над ним нависали складки богатого парчового полога в кокетливых рюшах, а рядом, на краю постели, сидела Елизавета Петровна и улыбалась. Именно её ручку, источавшую тонкий аромат розмарина, князь и прижимал к губам.

— Простите, Ваше Высочество! — Он выпустил пленённые пальчики и попытался сесть.

— Лежите, князь, отдыхайте. — Цесаревна улыбнулась. — Я просто зашла проведать вас. И сказать, чтобы не тревожились о ваших друзьях. Они живы и на свободе.

— Слава Богу…

На глаза навернулись слёзы, а душу захлестнул шквал чувств: радость от того, что с Алёшкой и Володей всё в порядке, острая благодарность Богу за их чудесное избавление и стыд от того, что сам он всю ночь проспал, не думая о них.

Стараясь скрыть свою постыдную слабость, Филипп прикрыл глаза и откинулся на подушки.

— Спасибо вам, князь, — сказала вдруг Елизавета, и голос прозвучал так странно, что он в тревоге взглянул ей в лицо. Цесаревна была бледна, губы подрагивали, а в больших глазах словно промелькнула тень вчерашнего ужаса. — Вы и ваши друзья спасли меня от большой беды. — Она перекрестилась. — Я никогда этого не позабуду… Я обязана вам ежели не жизнью, то свободой уж беспременно…

Она вздрогнула и длинно судорожно вздохнула.

— Если Ваше Высочество помнит, я обещал отдать жизнь за Ваше Высочество, — ответил Филипп тихо.

Она улыбнулась какой-то совершенно незнакомой улыбкой — нежной и чуть-чуть грустной.

— Помню, мой верный паладин. Конечно, помню. И вы исполнили ваше обещание. То, что вы живы — не в счёт, это просто чудо! И я рада, что Господь его явил. Я отблагодарю вас, обещаю!

— Ваше Высочество, — голос Филиппа растроганно дрогнул, — позвольте служить вам и впредь — лучшей награды мне не надобно!

— Примите хотя бы такую признательность. — Елизавета нежно погладила его по щеке и вдруг, склонившись, поцеловала в губы.

Поздно ночью Алексей, Владимир и Дилье, до глаз закутанные в епанчи, сидели на берегу Невы за Малоохтинской слободой. Мерно, убаюкивающе плескали волны, и слышалось, как неподалёку в карете мается Данила — вздыхает, что-то невнятно шепчет, должно быть, молится.

По счастью, вечер выдался пасмурным и дождливым, так что по берегу ни с Литейной, ни со слободской стороны никто не бродил. Рано стемнело, затянутое низкими облаками небо было хмурым, и саженей с десяти всё тонуло в серой полумгле.

Наконец, послышался плеск воды под вёслами и скрип уключин. Алексей и Владимир сбежали к самой кромке берега. Из сумрака надвинулось тёмное пятно неясных очертаний, которые вскоре оформились в силуэт лодки и двух фигур в ней.

Плоскодонка ткнулась носом в песок, из неё выпрыгнул Грюнштейн, а следом тяжело вылез Филипп. Алексей и Владимир по очереди обняли его. План действий был определён заранее: решили, что Филипп, Владимир и Дилье отправятся в имение, а Алексей вернётся в Петербург. Так что прощаться долго не пришлось.

— Всё, князь, — Алексей с усилием запрыгнул в лодку, слабость давала себя знать, — теперь сиди в своей деревне и носу оттуда не высовывай. Ты единственный, кого могут признать фискалы. Те, что нас с Володей видели, уж никого не опознают.

— Я приеду, как только рука заживёт, — крикнул вслед Владимир.

— Не торопись, пускай все угомонятся. Теперь Ушаков город навыворот перелицует — шутка ли, столько агентов зараз уложили! — отозвался Грюнштейн и взялся за вёсла.

Из Алексея нынче гребец был неважный, и он просто сидел, прикрыв глаза. Его лихорадило, мозглый ночной туман, казалось, заползал за ворот кафтана и ледяными струйками стекал по спине и груди. Пётр легко взмахивал вёслами, быстро и бесшумно пересекая спокойную, чуть взъерошенную дождём речную гладь. Наконец, лодка ширкнула днищем о песок, из тумана выступил дворец, весь в сиянии огней. Из открытых окон неслись нежные звуки виол.

Грюнштейн провёл Алексея в одну из задних комнат, куда не заходили гости, и вышел. Тот прилёг на канапе. Музыка сюда почти не доносилась, за открытым окном шуршал расходившийся дождь, пахло свежей травой — должно быть, косили недавно.

Вскоре появились Лесток и Разумовский.

— Вы родились в рубашке, сударь, — пробормотал Лесток, осматривая рану. — Ежли бы шпага прошла на два вершка правее, вас бы уж не было в живых.

И вновь Алексей испытал странное déjà vu, от которого спину осыпало колючими мурашками. Всё это уж было: тёмная чужая комната, хмурый лекарь, осматривающий рану, и эти самые, буквально повторённые буква в букву, слова. От мистического ужаса шевельнулись на затылке волосы. Он сердито дёрнул плечами, с усилием отгоняя ледяную жуть.

Обработав рану и мелкие порезы, Лесток наложил повязку и ушёл.

— Я твой вечный должник, Алексей Фёдорыч. Твой и твоих друзей. — Розум обнял его так осторожно, точно Алексей был старинной вазой китайского фарфора — видно, рану потревожить боялся. — Кабы не вы… даже думать про то не могу…

Он помог Алексею переодеться в сухую чистую одежду, и оба незаметно присоединились к гостям. Часа через три Алексей и Пётр вместе с другими гвардейцами отправились в казарму. Если фискалы и следили за дворцом Елизаветы Петровны, вряд ли им удалось понять, что при разъезде гостей оказалось на одного больше, чем прибыло.

Владимир и его спутники добрались до имения без происшествий.

Филипп отправился в Добряницы, надеясь скрыть своё состояние от Элен, — та жила в родительском доме и в имении мужа почти не появлялась.

Дилье поселился у Владимира. После того как он вмешался в ход битвы и спас бывших учеников, как-то даже и речи не шло о возвращении в прежнюю жизнь. Заколов людей из Тайной канцелярии, француз перешагнул межу закона и незримо стал по одну сторону со своими питомцами, сделавшись для них другом и близким, почти родным человеком. Чувствуя это единство, Владимир подробно рассказал ему о делах, в которых они принимали участие.

Тот выслушал внимательно и серьёзно.

— Я француз, — сказал он, когда Владимир закончил, — и мне нет дела до того, кто сидит на вашем престоле. Но мне нравитесь вы и ваши друзья, кроме того, я люблю приключения и мало дорожу своей шкурой. Так что, ежели сочтёте возможным принять меня в ваш авантюр, буду рад соучаствовать!

Пока у Владимира заживала рана, времени даром не теряли. Дилье с прежней дотошностью принуждал его ежедневно фехтовать, держа шпагу в левой руке и не делал скидки на ранение.

— Я скверный учитель! — сокрушался он. — Моя небрежность, непростительная, глупая небрежность едва не стоила вам жизни! Я же почти не тренировал вас в фехтовании левой рукой. А ведь противнику гораздо труднее совладать с тем, кто держит оружие в левой руке!

И вновь они упражнялись целыми днями. Филипп, едва рана как следует зажила, тоже присоединился к тренировкам.

Дилье был недоволен.

— Господа, — сетовал он, — вы растеряли всё ваше умение! Это никуда не годится! Фехтование, как любое искусство, требует каждодневных тренировок! Хотя бы часа по два в день, но надобно заниматься.

Вечером, в день приезда, у Владимира и его гостя состоялся странный разговор. Они сидели в гостиной за бутылкой венгерского, из окна тянуло сыростью, ветер чуть шуршал в мокрых ветвях, и с листьев время от времени срывались тяжёлые крупные капли.

— Вы очень изменились, граф, — сказал вдруг Дилье. — Раньше у вас внутри будто факел пылал, а теперь лишь редкие искорки изредка вспыхивают…