И Владимир заговорил о Соне, в первый раз за прошедший год произнося вслух её имя. Слова лились неудержимым потоком, как река, прорвавшая запруду. Он не мог остановиться, обнажал даже самое сокровенное, о чём никогда и никому не рассказывал, и отчего-то не чувствовал стыда. Должно быть, стыду просто не осталось места в вывернутой наизнанку душе, корчившейся от боли.

Симон де Дилье слушал внимательно. Горячие чёрные глаза, обычно светившиеся задором, теперь смотрели серьёзно и печально, и Владимир был благодарен ему за этот взгляд.

— Какой вы счастливый человек, Владими́р, — проговорил француз грустно, он произносил имя графа с ударением на последний слог.

Владимир решил, что ослышался.

— От моей Мари не осталось ничего… Я бы, верно, полжизни отдал за то, чтобы у меня был сын. Её сын…

В голосе Дилье прозвучала такая му́ка, что у Владимира перехватило горло. Дилье поднялся и отошёл к окну. Отвернувшись, долго глядел на сад, занавешенный кисеёй дождя. Когда заговорил вновь, голос звучал уже ровно, но тускло и бесстрастно.

— Она умерла от оспы, — не оборачиваясь, произнёс он, — у меня на руках. Как же я мечтал тоже заболеть! Не думал, что смогу жить без неё… У нас говорят: «Время врачует даже тяжёлые раны». Неправда, не врачует. С тех пор минуло почти десять лет. А боль так и не притупилась. И эта боль будет со мной всегда…

Я изменил свою жизнь. Всю. Имя, нрав, род занятий, даже обличье… Я уехал из Франции… У меня были женщины, и не одна, но это всё происходило с другим человеком… Жермон де Дилье умер вместе с Мари Дюран.

Вам тоже придётся научиться жить с этим. Но вам проще — у вас есть сын.

Наутро после странного разговора Владимир зашёл в детскую. Ефросинья, нянька малыша, бросилась навстречу:

— Барин! Как хорошо, что вы воротились! Гляньте! Он ходит!

Серьёзный щекастый бутуз стоял, ухватившись пухлой ручкой за люльку.

— Никитушка, — позвала женщина, — поди сюда, соколик!

Покачиваясь на непослушных ножках, ребёнок медленно и неуверенно пошёл к ним. Он сосредоточенно глядел себе под ноги и, верно, от этого подошёл не к няньке, а к Владимиру. Остановился перед ним, поднял голову, покачнулся. На графа уставились большие, серо-голубые глаза в густых угольно-чёрных ресницах. Сонины глаза…

Лицо Владимира дрогнуло, точно судорога свела скулы, стянула губы. Он опустился перед сыном на корточки, напряжённо и остро всматриваясь в детское личико.

— Здравствуй… — С усилием разлепив сведённые губы, Владимир сглотнул образовавшийся в горле ком и протянул ребёнку ладонь.

Крошечная ручка тут же ухватилась за палец, и от этого прикосновения растаяла вдруг ледяная игла, засевшая в сердце после вчерашнего разговора.

— Я рад, что ты у меня есть, — по-французски выговорил Владимир, глядя в серьёзные Сонины глаза, и мальчик улыбнулся ему его собственной озорной улыбкой.

Алексей оправился на удивление быстро. Его рана по выражению Грюнштейна зажила, как на дворовом кобеле, и даже от полкового лекаря её удалось скрыть.

Вопреки опасениям цесаревны, Ушаков в её доме больше не появлялся и вообще никак не докучал. Слухов о происшедшем не ходило, и даже всеведущие Шварц и Грюнштейн не знали никаких подробностей. И вскоре жизнь потекла по привычному руслу — шли своим чередом полковые затеи: караулы, манёвры, в августе собирались выехать на учения в полевые лагеря. В Смольном Алексей стал бывать чаще. Во-первых, пережитые вместе опасности сблизили его с Розумом и самой Елизаветой, а во-вторых, оставшись один, без семьи и друзей, он попросту тосковал.

В тот вторник, как водится, у Елизаветы была большая ассамблея для всех желающих. Алексей такие вечера не любил — во дворце было не протолкнуться: шумно, суетно, как в казарме, толпились незнакомые гвардейцы, по гостиной стелился табачный дым и звучали солёные словечки. Обычно он по вторникам не приезжал, но именно в этот раз отчего-то навалилась такая пасмурная хандра, что сидеть весь вечер в казарме и слушать разговоры о ценах на пеньку и конопляное масло не оказалось никаких сил. Впрочем, посещение дворца тоску не разогнало. Заполночь, когда гости притомились плясать и расселись за карточные столы, Алексей решил, что пора откланяться. Елизавета за весь вечер появилась дважды и оба раза ненадолго, и он пристроился возле игроков в ожидании, покуда Разумовский докончит очередной кон — уходить не прощаясь Алексей почитал невежливым. Кто-то тронул сзади за локоть. Обернувшись, он увидел Мавру Егоровну Шепелеву, делавшую ему знаки.

Когда вышли из залы, Мавра, привстав на цыпочки, шепнула в самое ухо, словно в пустом коридоре кто-то мог подслушать:

— Вас хочет видеть Елизавета Петровна.

Пышный бюст вскользь коснулся локтя, а ухо и щеку обдало тёплым дыханием. Чуть отстранившись, Алексей молча поклонился.

— Вас не назовёшь болтливым человеком, — усмехнулась дама и сделала знак идти следом.

Комната была огромной, но какой-то неуютной, в ней стоял затхлый дух, словно в чулане, и Алексей даже не понял, что это за помещение — будуар, кабинет, библиотека? Елизавета сидела в кресле возле бюро — должно быть, всё же кабинет, — перед ней горела свеча, озарявшая лицо с одной стороны, другая половина тонула во мраке, отчего то казалось не живым, а плоским, словно на портрете. Вопреки обыкновению, цесаревна не повернулась навстречу, не поприветствовала с обычной чарующей улыбкой, лишь небрежно кивнула на стоявший напротив стул. Лицо её было мрачным.

— Садитесь же! — нетерпеливо велела Елизавета Петровна, когда Алексей замялся в нерешительности. Голос прозвучал резко и был вовсе не похож на обычный её нежный переливчатый тембр.

Алексей присел.

— Алексей Фёдорович, мне нужна ваша помощь.

— Весь к услугам Вашего Высочества.

Она даже не взглянула, только поморщилась, словно услышала не слишком изысканный комплимент, и досадливо взмахнула рукой, призывая молчать.

— Так случилось, что, кроме вас, мне не к кому обратиться. — Наконец, она повернулась и взглянула прямо. Брови сошлись над переносьем сердитыми косыми штрихами, пухлые губы, что очаровывали нежностью изгибов, сжались в жёсткую прямую линию.

На сей раз Алексей удержался от вопросов и заверений, лишь чуть склонил голову, показывая, что внимательно слушает.

— Среди моих близких… самых близких людей завёлся предатель-доносчик. Третьего дня Тайная канцелярия арестовала регента моей капеллы, а вчера генерал Ушаков лично явился к нам и допросил, правда, не в крепости, а в этой комнате Мавру Егоровну. И всё из-за того, что кто-то из присутствовавших на спектакле донёс, что пиеса была весьма смелого содержания, с аллегорическими намёками на нынешние власти.

— Пиеса? — Алексей ничего не понял: что за пьеса и причём тут вообще театр.

— Вы в моём доме человек новый, да и бываете у нас нечасто, а посему в сих лицедействах ещё не участвовали. У нас есть свой домашний театр. Несколько дней назад мы играли новую пиесу, весьма колкую, и кто-то из моих друзей донёс о том Ушакову.

— Отчего вы решили, Ваше Высочество, что доносчик из гостей и ваших близких, а не из прислуги?

Сбоку колыхнулась тень, и из темноты выступила Мавра, про которую Алексей уже забыл.

— Мы ставим пиесы. Для очень узкого круга самых близких наших друзей. Я пишу либретто, Шварц и Петров — это тот самый регент, коего арестовали, — музыку. Мы сами же в них и играем. На эти спектакли не допускается никто посторонний, даже прислуга — мы все делаем сами, и декорации ставим, и в костюмы облачаемся. На той постановке, из-за которой начался весь этот кавардак, присутствовали двадцать человек. Причём четверо удостоились такой чести впервые.

— Мавра считает, что Иуда — один из этих четверых, — вновь подала голос Елизавета, — но, к сожалению, я понимаю, что вполне уверенной могу быть только в троих из присутствовавших — в Мавре, в Алексее Григорьевиче и в себе самой.

— И чем я могу помочь, Вашему Высочеству?