— Я хочу, чтобы вы поочерёдно проследили за каждым из этих новеньких. Я стану затевать при них какой-нибудь двусмысленный разговор, а вам надо будет выяснить, не бросится ли кто докладывать о том Ушакову.
— Я постараюсь, Ваше Высочество.
— Вы конечно, понимаете, что никому рассказывать об этом разговоре нельзя. Даже Алексею Григорьевичу.
— Но вы же говорили, что уверены в нём?
— Я уверена в его верности мне, но, к сожалению, не могу быть уверена в его умении хранить секреты, особенно во хмелю.
— Я понял, Ваше Высочество.
— Это не единственная жертва, которая от вас потребуется. Знаю, вы человек серьёзный, не вертопрах, не юбочник, к тому же у вас семья… То, о чём хочу попросить, потребует изрядного лицедейства. Словом, вы будете должны изображать перед всеми, что влюблены в мою Мавру.
Алексей изумился.
— К чему сие, Ваше Высочество?
— За моим домом постоянно следят люди Ушакова, да и из прислуги многие от него пенсион получают, ежели вы станете чаще появляться у меня, это тут же вызовет ненужные подозрения. Но коли шпионы убедятся, что интерес у вас в этом доме амурный, на вас вовсе перестанут обращать внимание. Кроме того, если вы мне вдруг понадобитесь, я смогу связаться с вами через Мавру, не привлекая излишнего внимания.
— Алексей Григорьевич говорил, что у Мавры Егоровны есть жених. Мне бы не хотелось, чтобы дело кончилось дуэлью или, того паче, разрывом.
— На этот счёт можете не тревожиться, — вздохнула Елизавета, — ежели Пётр Иванович начнёт ревновать, я всё объясню ему сама. Меня больше беспокоит, чтобы не случилось расстройство в вашей семье.
— Думаю, с этой стороны нет никакой опасности — моя жена живёт сейчас в имении.
— Тогда давайте обсудим план операции.
* * *
Раннее утро уже озарило сиянием безоблачное небо, в ветвях деревьев пели птицы, и день наливался июльским духмяным теплом.
Владимир остановился у ограды. Могильный холм был покрыт плотным ковром маргариток, вплотную к посеревшему за год от непогод деревянному кресту стоял другой — чугунный, ажурный, словно кружевной. А среди металлических вензелей сомкнутыми лепестками вниз висел провдетый длинным стеблем в чугунный ажур цветок кувшинки.
Владимир положил у основания креста охапку неброских луговых цветов.
— Здравствуй, Соня…
Качнула ветвями берёзка, дрогнули островерхие зубчатые листочки. Выжила, значит… Хорошо. Соне должно быть приятно слушать шелест её ветвей…
Он присел возле оградки, погладил ладонью деревянный крест.
— А Никитка вчера начал ходить… Представляешь? Он так похож на тебя… У него твои глаза…
Помолчал, опустив голову и слушая едва различимое дыхание ветра. Словно надеялся услышать знакомый голос. Хотя бы шёпот…
— Где ты теперь? — выдохнул он с тоской. — Слышишь ли меня? Помнишь ли? Или там, где ты есть, не до суетных памятований?
Сглотнув комок, продолжил:
— Отец Феоген говорит, что ты нынче в аду… За грех блудный нераскаянный… А я верю, что Господь не мог наказать за любовь…
Он долго сидел, облокотясь на чугунную ограду, глядел на пчёл, то и дело опускавшихся на пушистые белые венчики маргариток. Должно быть, Манефа обихаживает могилку…
— Знаешь, о чём я всё время думаю, о чём жалею? — Он провёл ладонью по маргариткам, погладил. — Что не обвенчался с тобой… Если бы я только мог знать, что ты там не мучаешься…
Солнце уже подбиралось к зениту, когда Владимир с усилием поднялся на занемевшие ноги, вздохнул, перекрестился. На душе было муторно…
Из ветвей берёзы выпорхнула маленькая птичка с желтовато-зеленоватой грудкой. Уселась на верхнюю перекладину креста, затенькала тонким, нежным, как хрустальный колокольчик, голосом. Владимир зачарованно смотрел на неё. Синица перепрыгнула на кованый ажурный крест, затем на ограду и вдруг перелетела и опустилась ему на плечо.
Он почувствовал сквозь ткань камзола почти невесомое тельце, услышал шорох цепких лапок по сукну, и птичка, легонько клюнув его в ухо, весело тенькнула и взмыла в небо. Он вскинул голову, вглядываясь в крошечную точку, и ему показалось, что она растаяла в лучах яркого июльского солнца…
* * *
Неожиданное поручение цесаревны ввергло Алексея в полную растерянность. Как искать шпиона? Из четырёх человек, оказавшихся под подозрением, он был близко знаком лишь с Петром Грюнштейном. Трое остальных, хоть и числились в том же Преображенском полку, служили в других ротах, и в силу замкнутости характера Алексей с ними никогда не общался. И что ему теперь делать? В друзья ко всем спешно набиваться? Он так не умел. С людьми сходился медленно и трудно.
Собственно, за год службы отношения, близкие к приятельским, завязались лишь с Грюнштейном и Зубовым. Все трое служили в одной роте, с Никитой он квартировал в одной избе, да и в караулы они частенько попадали вместе, тут хочешь не хочешь, а приходилось общаться. Грюнштейн же сам настойчиво искал общества Алексея.
Несколько царапнуло, что Грюнштейн, оказывается, был допущен цесаревной в самый узкий круг приближённых, в то время как сам он, несмотря на преданность, доказанную шпагой, такого приглашения не получил. Но Алексей тут же одёрнул себя — обижаться на цесаревну было невместно и размышлять следовало не об этом, а о том, как рассекретить шпиона.
Эх, был бы здесь Володя, он бы легко нашёл язык со всеми тремя и Алексея бы с ними свёл. Может, вызвать его в столицу? Неделю назад граф прислал письмо, писал, что рана уже зажила, и рвался вернуться. Алексей тогда просил повременить, поскольку после памятной встречи с послами комплот вновь ушёл в тину — Лесток изрядно перетрусил и активничать перестал. Да и Елизавета находилась в нерешительности: подписывать кабальные бумаги Шетарди ей не хотелось.
Если теперь он попросит графа вернуться, надо будет объяснять как-то свою просьбу, а рассказывать подробности Елизавета запретила. Лгать? Измышлять надуманные предлоги? Володя почувствует неискренность, и это оскорбит его. Не хватало ещё друзей растерять в угоду цесаревниной мнительности…
Из тех троих на подозрении двое были заядлыми картёжниками. Тут бы с ними и сойтись, но сам Алексей понтировал мало — не умел толком, да и денег особо не имел, играть же в долг не позволяла осторожность.
Жизнь в Смольном дворце кипела, точно зелье в колдовском котле — что ни день, то танцы, то карты, то куртаг. И если раньше Алексей появлялся на них нечасто, то теперь поручение Елизаветы принуждало проводить в её доме каждую свободную минуту. Хорошо хоть Лиза была в имении.
Вынужденное лицедейство, к коему у Алексея не было ни желания, ни талантов, тоже нервировало ужасно. Следуя разработанному цесаревной плану, Мавра чуть не всякий день после службы подъезжала к адмиралтейскому лугу, где обычно проводились экзерциции, и увозила его на виду у всей роты.
В первый раз, едва он сел к ней в карету, Мавра тут же задёрнула плотные занавеси, и в экипаже воцарился сумрак.
— Зачем? — удивился Алексей.
— Алексей Фёдорович, да вы просто целомудреннейшее создание! — рассмеялась спутница. — Нешто не знаете, сколь приятной может быть поездка, особливо ежели кучер окажется с понятием. Вот только отдёрнутые шторки при этом бывают некстати.
Алексей смутился.
На балах она постоянно приглашала его танцевать, то и дело как бы незаметно увлекала в укромные уголки. Временами приходилось изображать и объятия. Поцелуи Мавры при этом были исключительно целомудренны, примерно так целовала в детстве нянюшка, но Алексей всё равно каменел, чувствуя себя прегадко. Грызла вина перед Лизой, словно амурная интрижка вовсе и не была притворством.
Впрочем, Мавра оказалась человеком в общении лёгким и приятным, и скованности, даже оставаясь с ней наедине, Алексей не ощущал. Он вообще относился к неожиданной сообщнице с почтением.
«Тайком» пробравшись в спальню, — Мавре всегда удавалось совершить этот рейд так, чтобы его заметили все, для чьих глаз он предназначался, они мило болтали о разных пустяках. Мавра расспрашивала о семье или пересказывала светские сплетни, являя при этом острый ум и ядовитый язычок. Она умела тонко и безошибочно подмечать в людях слабости и смешные стороны и язвительно высмеивать. У мужчин некрасивая, обладавшая грузной, бесформенной фигурой Мавра пользовалась завидной популярностью, и её благосклонное внимание к Алексею тут же привлекло ревнивый интерес.
