На похороны приехало множество петербургских знакомых графини Тормасовой. После поминального обеда, когда явившиеся проститься стали разъезжаться, засобирался домой и Владимир.

Он зашёл к сёстрам. Лиза спала после капель, что дал ей профессор, а Элен сидела сгорбившись на диване в их маленькой гостиной. За последние недели Элен повзрослела, и Владимиру вдруг подумалось, что она уж не будет той весёлой, легкомысленной девчонкой, которую он чуть больше года назад встретил на Купальских гуляниях.

Ни побег из дома, ни замужество не сделали Елену Тормасову старше, она оставалась всё такой же, озорной, прелестной, проказливой, как залюбленный, балованный ребёнок. Такой она была ещё три недели назад, когда они с Алексеем приехали в Тверь. Теперь же при взгляде на Элен было совершенно понятно, что детство кончилось и она стала взрослой.

— Сколько мы пережили вместе с тобой, Володя, — Элен поцеловала его в щеку и тускло улыбнулась, — и не знали, что ты наш брат. Почему матушка не рассказала нам?..

Губы дрогнули, но она справилась с собой.

— Пётр Матвеевич сказал, Соня живёт у тебя. — Она в упор посмотрела на Владимира.

— Да. — Он опустил глаза. — Я очень люблю её. И женюсь на ней. Тётушка отказалась продать мне Соню. А вы с Лизой? Продадите?

Элен грустно молчала.

— Я не стану ничего говорить тебе, Володя, — ответила она, наконец. — Полагаю, ты всё обдумал уж тысячу раз, коли не больше. Конечно, мы дадим Соне вольную. Но что будет с вами? Мне страшно даже помыслить…

Простившись с друзьями, он, наконец, уже под вечер, уехал в Ожогино.

Войдя в дом, Владимир почувствовал запах ладана и услышал невнятные заунывные звуки. Ещё не успев ничего понять и даже подумать, лишь чувствуя, как в одно мгновение сердце превратилось в кусок льда, он бросился в комнату Сони.

В дверях толпились дворовые.

Соня лежала на постели, закрыв глаза. В первое мгновение ему показалось, что она спит. Но в следующее Владимир увидел руки, сложенные крестообразно на груди, свечу в изголовье, бабу в чёрном платке с Псалтирью в руках и человека в длинной рясе возле окна.

Уже все поняв, но не желая верить глазам и ушам, Владимир бросился к постели.

— Соня! Сонечка… — Голос его сорвался.

Он коснулся ладонью её руки, рука казалась тёплой, живой, и сумасшедшая надежда вспыхнула, будто ночная молния.

— Лекаря! Скорее! Пошлите за профессором!

— Поздно, барин, — тихо проговорила кухарка Ульяна, читавшая Псалтирь, — преставилась Софья Гавриловна. Уж час, как отошла…

— Как же… Почему? — Он обернулся к ней.

— Родины тяжкие у ней были, — пояснила та, глотая слёзы, — двое суток горемычная промучилась…

— Почему за мной не послали? За лекарем?! В Торосово за профессором?!!! — Владимир кричал, сам не слыша своего крика.

— Софья Гавриловна не велели, сказали, не до неё там нонче. Вон, бабку повивальную позвали, а больше никого не велели…

Издав хриплый вопль, он упал на колени, уткнувшись лицом в постель, на которой лежала Соня, и зарыдал.

Соню похоронили на господском кладбище.

На отпевании, не считая дворовых, были лишь Элен, Филипп и Алексей. Лизе говорить не стали: известие, что Соня умерла в родах, могло навредить ей, она и так чувствовала себя неважно.

Владимир впал в какое-то безразличное оцепенение. Ему казалось, что он видит длинный странный сон, который вот-вот кончится.

Филипп долго уговаривал переехать на время к нему, но Владимир лишь безразлично пожимал плечами — зачем? Какая разница, где он станет сидеть или лежать, глядя в потолок? У них была одна жизнь на двоих, и раз нет больше Сони, значит, не стало и его.

Алексей уехал в столицу, а князь каждый день приезжал в Ожогино. Всякий раз он заставал Владимира или в кабинете, лежащим на диване, или на кладбище, сидящим на земле рядом со свежим могильным холмиком. Видя его, Владимир лишь кивал и отворачивался, не говоря ни слова.

На пятый день вечером, в кабинет, где он лежал в темноте, вошёл слуга.

— Барин, там к вам баба пришла. Брешет, будто дело у ней до вас.

— Какая баба? — От изумления на миг он даже выпал из своего оцепенения.

— Не могу знать, ваше сиятельство… Из деревни. Уж третий день ходит, я ей говорю, барину не до тебя, а она всё требует, чтоб доложил.

— Где она? — Владимир нехотя поднялся.

— Да у крыльца.

Тяжко, точно дряхлый старик, он вышел из комнаты и побрёл в переднюю. На крыльце мялась женщина средних лет в крестьянской одежде.

— Чего тебе нужно? — Владимир скользнул по ней безразличным взглядом.

Баба низко поклонилась:

— Барин, как с младенцем поступить изволите? — Смотрела она с опаской. — Я ему покудова кормилицу сыскала в деревне. Вы его у себя оставите али в сиротский дом сбудете?

Владимир непонимающе уставился на неё:

— Что ты говоришь? Ты кто?

— Ефросинья я, повитуха. Младенец, что у Софьи Гавриловны народился, мальчик… Что с ним делать-то?

— Разве он… жив? — внезапно пересохшими губами прошелестел Владимир. — Он не умер вместе с Соней?

— Господь с вами, барин! — Баба перекрестилась. — Живёхонек. Ладный такой парнишечка, голосистый… Нешто вам не сказывали? Я его к кормилице отрядила на время. Что с ним делать-то?

— Где он?! — Владимир шагнул к бабе так стремительно, что та в ужасе попятилась и втянула голову в плечи.

— Дык сказываю же… В деревне, у кормилицы.

Замерев на мгновение, Владимир бросился в сторону конюшни.

Через два часа он ехал в карете по тёмной дороге, прижимая к себе крошечный сопящий свёрток. Напротив сидела испуганная румяная молодуха, глядевшая на него во все глаза.

Как сильно замёрзшие на морозе руки в тепле, отогреваясь, начинает ломить, так где-то внутри, по-видимому, в душе, оттаивая, всё корчилось от боли. Он не замечал, что вместо дыхания издаёт странные судорожные, всхлипывающие звуки, внимательно и напряжённо разглядывая маленькое личико, будто пытался различить в нём знакомые и такие дорогие черты.

Младенец сладко посапывал у него в руках, смешно морща крохотный носик, когда время от времени на лицо ему падала очередная горячая капля.

Столица встретила Алексея колокольным звоном и пушечной пальбой. Дома были украшены флагами. Улицы пестрели от нарядно одетых толп народа. На площади возле Летнего дворца на дощатых длинных столах высились туши жареных целиком быков, рядом стояли бочки с вином и пивом. Подгулявший люд заполонил город.

В казармах Преображенского полка царила суматоха.

— Егупов! — окликнул ротный.

— Слушаю, господин капитан! — Алексей вытянулся.

— Воротились? Отлично. Нынче вечером заступаем в караул в Зимнем дворце.

— Слушаюсь!

— Ступайте.

Ротный двинулся прочь, но Алексей окликнул его:

— Господин капитан, что случилось?

— Как? Вы не знаете? В городе празднества. Столица отмечает рождение наследника престола.

На ночное дежурство рота капитана Михайлова заступила в полночь. По приказу герцога Курляндского караулы в Зимнем дворце были удвоены.

Алексей и ещё трое гвардейцев стояли на часах у дверей покоев герцогини Брауншвейгской. Дежурство длилось до шести утра, когда их должна была сменить следующая четвёрка.

Дворец наполняла тишина. Плотная, почти осязаемая. Редкие свечи в подвесных канделябрах на стенах почти не разгоняли мрак, который отчего-то казался Алексею зловещим. За стенами дворца слышалась отдалённая пушечная пальба, не смолкавшая даже ночью.

Замерев «на караул», Алексей витал в своих невесёлых думах. Тяжёлые события последних недель, кончина тёщи и смерть Сони произвели гнетущее впечатление.

Через месяц с небольшим придёт пора рожать Лизе, и стоило подумать о том, волна ужаса накрывала с головой, и он начинал хватать ртом воздух, точно и впрямь тонул… Он не мог представить себе, что Лизы не станет. И готов был проклинать свою несдержанность, позволившую поддаться страсти, ему казалось, что Господь непременно покарает его за это, отняв Лизу, как прежде отнял ту, другую, наказав за любодейство.