— Прости меня, девочка. Я лишь хотела, чтобы вы были счастливы…

— Матушка! — Элен старалась не плакать, но слёзы капали на постель, оставляли на белье тёмные круглые пятна. — Мы счастливы. Если бы вы только могли в том увериться.

Лиза переносила дорогу тяжело. Её сильно укачивало, непрестанно тошнило, от изматывающей тряски ломило спину, и толчки отдавались резкой болью внизу живота. Приходилось часто останавливаться, чтобы передохнуть, и в день они проезжали не более тридцати вёрст, в общей сложности находясь в пути часа по три-четыре.

И всё же Лиза была счастлива. Она так соскучилась за эти месяцы по матери, по Петру Матвеевичу, по родному дому. Не слишком представляя, как будет проходить её жизнь после возвращения, Лиза верила, что раз мать простила их, всё прочее так или иначе наладится.

Она видела, что муж озабочен и даже мрачен, и полагала, что он страшится предстать перед грозной тёщей.

Путешествие тянулось бесконечно, и Лиза уже начала терять счёт дням, когда, наконец, за окном кареты замелькали знакомые с детства места. Проезжая мимо Чёрно-озера, вспомнила знойную Купалину ночь и поразилась, как давно это было. Год назад, а казалось — в другой жизни.

Спустя примерно час карета остановилась у крыльца родительского дома. Алексей, бережно поддерживая Лизу под руку, помог ей спуститься на землю. Лиза была измучена до последней крайности, но чувствовала себя совершенно счастливой.

Они поднялись по ступеням крыльца и вошли в дом. По лестнице уже спускался Пётр Матвеевич, должно быть, увидевший их из окна, Лиза бросилась ему навстречу, сияя от радости, и вдруг, будто ударившись с разбегу о стену, остановилась.

— Пётр Матвеич, — она почувствовала, как заледенела спина, — что с вами?

Он обнял её, прижав голову к залитому слезами лицу.

— Девочка моя… Крепись, моя хорошая. Евдокия Фёдоровна преставилась два часа назад…

Соня сидела на подоконнике в кабинете графа. Через открытое окно слышался треск цикад, свеча в медном подсвечнике стояла на столе, и слабое пламя, колыхавшееся от лёгкого ветерка, не способно было осветить комнату. Темнота, сгущавшаяся по углам, от этого трепета становилась только мрачнее.

За окном над деревьями висел тоненький младенческий серпик луны, и яркие, мохнатые, как маргаритки, августовские звёзды, покрывали небо россыпью диамантов.

Днём принесли записку от Владимира. Он сообщал, что графиня скончалась, что до похорон вынужден будет остаться в Торосове и интересовался её самочувствием.

Старательно выводя по-детски круглые буквы, Соня отписала ему, что чувствует себя замечательно, просила за неё не беспокоиться и оставаться у Тормасовых, сколько потребно.

Теперь она сидела на окне, глядела на звёзды и вспоминала бывшую хозяйку… Несмотря на строгость и властность, Евдокия Фёдоровна никогда не обижала её без причин, ни за что, от дурного настроения. Не наказывала без повода. Она взяла никому не нужную сироту Соню к себе в дом, приставила к необременительным обязанностям горничной.

Соне хотелось проститься с ней, но страшила встреча с молодыми хозяйками. Как-то они отнесутся к её нынешнему положению? Она вздохнула.

Барышень Соня очень любила, сочувствовала им и старалась помочь.

Тяжело соскользнув с подоконника, невольно взялась за спину. В последние дни сильно ломило поясницу. Написав графу, что прекрасно себя чувствует, она несколько исказила истину.

Неожиданная резкая боль на мгновение словно прострелила, опоясав спину и чрево. Сдавленно охнув, она схватилась за живот, но боль уже отпустила. Соня медленно перевела дух и прислушалась к себе — ничего, только дышалось томно, как в парной, огромный живот, казалось, давил изнутри, не давал глубоко вздохнуть.

Осторожно ступая, она подошла к столу, взяла свечу — надо идти спать, что-то сил вовсе нет — и, выйдя в коридор, медленно, с трудом переводя дыхание, побрела в свою комнату.

От слёз ломило глаза, они превратились в узкие щёлочки, а лицо напоминало подушку. Лиза плакала третьи сутки, никого не желала видеть — выгнала Алексея, впервые в жизни накричала на Элен — та убежала в слезах.

После похорон Лиза ушла в матушкин кабинет и теперь лежала, уткнувшись лицом в спинку дивана. Пришёл Алёша, несчастный, как побитый пёс, Лиза вновь прогнала его.

Сильно тошнило, а голова казалась набитой ватой, точно у тряпичной куклы, мысли вязли в ней, путались и словно задыхались. Временами она проваливалась в тяжкое тёмное забытье, душное, тусклое, без сновидений.

В один из таких моментов её выдернуло из мутного беспамятства ласковое прикосновение.

— Уходи, — прошептала Лиза, голос не слушался.

— Девочка, у нас всех горе, — проговорил рядом Пётр Матвеевич. — Зачем ты обидела Елену? Разве она виновата в том, что жизнь устроена так несправедливо?

— Почему они не рассказали мне? — Слёзы, которых, казалось, уже не осталось, вновь хлынули по щекам. — Как они могли скрывать от меня, что матушка… матушка…

Она заплакала навзрыд, и Пётр Матвеевич мягко погладил её по волосам.

— Скажи, девочка, а как бы ты поступила, очутись на месте Елены? Зная, что горе и быстрая езда могут погубить её и ребёнка?

Напольные часы издавали неровные дребезжащие звуки, похожие на тяжёлое свистящее дыхание. Казалось, каждая секунда даётся им с трудом…

— Детство кончилось, Лиза. — Пётр Матвеевич вздохнул. — То, что простительно девочке, взрослая женщина позволить себе не может. Надобно успокоиться и поесть, иначе ты навредишь своему ребёнку. Евдокия Фёдоровна теперь на небесах, она видит твоё горе и терзается вместе с тобой. Не рви душу ни ей, ни себе…

Человек так устроен: не умеет дорожить тем, что дал Господь, и сознаёт всю ценность даров его, лишь когда их теряет. Ты счастливая женщина, у тебя есть муж, коего ты любишь — одно это уж случается нечасто, — у вас вскорости родится дитя. Так радуйся тому! Никто не знает, как долго сие продлится. А матушка… что ж… такова воля Божья, все мы когда-то пред Ним предстанем.

Он обнял Лизу, прижал к себе и покачивал, будто баюкал. Лиза судорожно всхлипывала, вздыхала, вздрагивала, но поток слёз прекратился.

— Пётр Матвеевич, — вдруг спросила она, — вы ведь любили её?

— Любил, — помолчав, ответил Либерцев.

— Отчего вы не повенчались?

— Так ведь это я любил её как женщину, — улыбнулся он горько, — а она меня — лишь, как друга.

— И вы никогда не говорили ей, что любите?

— Нет, девочка, не говорил…

— Но почему?

— Я дорожил её дружбой, а ничем иным она одарить меня не могла. Я не хотел её потерять.

— А вдруг она просто не сознавала, что тоже любит вас и, если бы вы признались в ваших чувствах, поняла бы?

— Она жила в своём мире. Ей было там уютно и покойно и не надобно моей любви, любовь сия лишь всё бы усложнила. А я не хотел портить ей жизнь.

— Но отчего, Пётр Матвеевич?! Она вдова, вы не женаты… вы же могли быть счастливы вместе, отчего вы даже не попытались?

— Понимаешь, Лизонька, есть женщины, которые живут, будто грезят, как зачарованная принцесса из немецкой сказки. Они не ведают любовных терзаний, страстей, сжигающих душу, и никто не знает, что даст им пробуждение — счастье или горе… А коли нельзя знать наверно, что станет лучше, не надобно ничего предпринимать. Я врач, девочка, а Гиппократ говорил: «primum nоn nocere» — прежде прочего не навреди…

Владимир пробыл в Торосово до похорон.

Сидя возле гроба под распевные звуки неусыпаемой Псалтири, которую по очереди читали отец Георгий и диакон из приходского храма, он думал о том, что потерял родную тётку, едва успев обрести. Почему она не сказала ему ничего, когда он появился в первый раз в её доме, ведь расспрашивала про отца с матерью… Всё же могло быть иначе, знай он, что графиня — матушкина родная сестра. И даже обида за Соню стихла, ведь он понял, почему Евдокия Фёдоровна так упорно отказывалась продавать её.