— Господин Егупов! Вот, велено передать…

Обернувшись на голос, саженях в пятидесяти Лиза увидела Алексея. Он сжимал в руке какой-то клочок бумаги — прочёл, нахмурился и вдруг выскочил на мостовую и замахал руками. Не успела Лиза удивиться столь странному поведению мужа, как возле него остановился извозчик. Алёша вскочил в повозку — нечто среднее между колымагой и крестьянской телегой, — и та покатила в сторону Адмиралтейства.

Лиза заметалась, выпрыгнула из кареты и даже крикнула, но слабый её голос потонул в скрипе колёс и стуке копыт.

К счастью, извозчичья повозка ещё виднелась вдали, когда из слободы показался Софрон, увидел растрёпанную хозяйку в слезах и бросился в погоню.

Извозчика они не догнали, зато, въехав на Большую Луговую улицу, Лиза успела заметить, как невысокая фигура в гвардейском мундире скрылась за дверью одного из домов.

На ходу выпрыгнув из экипажа, Лиза взбежала на крыльцо, однако дверь оказалась закрытой. Она уже и руку подняла, чтобы постучать, но отчего-то заробела и отступила. А вдруг это как раз уловка Матвея — он заманил Алёшу в этот дом и скоро придёт сюда сам с целой командой солдат, чтобы арестовать его?

— Куда вы барыня? — бросился к ней кучер, видя, что Лиза устремилась в сторону грязной подворотни.

— Мне нужен чёрный ход, Софрон. Обожди меня здесь.

Однако Софрон её не послушал — привязав коней к чугунной тумбе возле стены, поспешил за Лизой. С надворной стороны было темно, пахло нечистотами, под ногами что-то подозрительно хлюпало. Кое-как вместе с Софроном они нашли нужный дом, и Лиза потянула на себя дверь чёрного крыльца. Та открылась и, велев Софрону дожидаться снаружи, Лиза вошла внутрь.

В доме было темно и тихо, но в глубине первого этажа слышались тяжёлые шаркающие шаги и дребезжащий голос, который, похоже, разговаривал сам с собой — ему никто не отвечал.

Лиза прислушалась. Неужели они перепутали дом? Наверху скрипнули половицы, и она уловила едва различимые голоса. Отчего-то сделалось страшно. В голове вдруг прозвучали тихие, но отчётливые слова: «Не ходи туда! Беги из этого дома!»

Но Лиза тряхнула головой, отогнав страхи, и стала осторожно подниматься по лестнице.

Отворивший дверь Аким повёл себя странно. Во-первых, он, кажется, не удивился, увидев молодого барина, не принялся многословно радоваться, как случалось всякий раз, когда тот заходил его проведать, а, во-вторых, сказал непонятное.

— Дамочка твоя наверху дожидается, — доложил и прищурился подслеповато, — в кабинете Фёдора Романыча. Велела подать свечей, покалов[1] и убираться вон.

— Она одна? — удивился Алексей.

— Вестимо, одна… Кто ж энто ватагой за этаким делом ходит. Да токмо где ж ты, батюшка мой, такую страхолюдную сыскал… Да и старуха уж… Окрутила воро́на ясна сокола…

Изумившись Акимовым фантазиям, Алексей, ничего не ответил — не бранить же старым дурнем. Быстро взбежал по лестнице и толкнул дверь отцовского кабинета. Возле окна, спиной к двери стояла фигура в длинном тёмном плаще до самых пят.

— Елизавета Петровна? Вы?

Женщина обернулась на звук его голоса, и Алексей узнал Мавру.

— Что случилось, Мавра Егоровна? Вы привезли послание от Её Высочества?

Она двинулась навстречу.

— Простите, Алексей Фёдорович. Вы, верно, устали и голодны… Но дело очень важное. И срочное. Откладывать дале невозможно…

Голос звучал хрипло, будто спросонья. Алексею сделалось тревожно.

— Что-то произошло?

Глаза лихорадочно мерцали в полумраке. Может, она захворала? Оттого и голос осип… Вон, и щёки, похоже, горят. Точно, жар у неё…

Мавра между тем остановилась возле бюро, налила в бокалы вино и протянула один Алексею.

— Вы, верно, замёрзли? Этакая непогодь на улице. Вот, выпейте, согреетесь.

Вино и впрямь согрело горло и пищевод, но с тем вместе ударило в голову: перед глазами наметилось качание — ел-то он в последний раз рано утром.

— Так что стряслось, Мавра Егоровна?

— Зовите меня Мавра… Я расскажу. Чуть позже. Позвольте прежде за вами поухаживать. Стало теплее? — Она тронула его руку. — О! Точно лёд… Как же вы замёрзли… Надобно выпить ещё.

Перед Алексеем снова возник бокал, но на сей раз пить он не стал, остерёгся — этак с устатку да не емши можно и разуменье потерять, а его для дела звали… Да и ситуация была какая-то… странная… До сих пор пребывание наедине с Маврой, даже в её комнате ни разу Алексея не смущало. Теперь же в воздухе словно грозовые разряды потрескивали. Он вопросительно взглянул на собеседницу, медленно тянувшую из бокала венгерское.

— Время позднее, сударыня, давайте всё же перейдём к делу. Что хотела Её Высочество?

Глаза напротив вновь лихорадочно блеснули.

— Лизет ни при чём. Она не знает, что я здесь.

Алексей изумился.

— Зачем же вы вызвали меня?

Она отбросила пустой фужер, схватила его за руку — пальцы были горячими, как в лихорадке, — и вдруг положила ладонь себе на грудь. Прямо на мягкую выпуклость.

— А ты не догадываешься? — Мерцавшие в полутьме глаза, вспыхнули как у кошки. — Я схожу с ума! Я хочу тебя, как не хотела ни одного мужчину в своей жизни.

Резким движением плеч она сбросила укрывавший её плащ, и Алексей застыл на месте соляным столбом — никакой другой одежды под плащом не оказалось. Стремительно шагнув навстречу, Мавра обвила руками шею и жадно, со стоном впилась ртом в его губы. Странный звук то ли всхлип, то ли вздох эхом отозвался откуда-то сзади, но разобраться в феномене этого загадочного физического явления Алексей не успел. Руки Мавры уже сдирали с него кафтан, расстёгивали кюлоты, губы, оторвавшись от губ, с рычанием впились в шею.

Она потянула его к оттоманке в углу кабинета, и Алексей, наконец, пришёл в себя. Резко отстранился и сделал шаг назад.

— Простите, сударыня, вам лучше одеться, я подожду вас внизу.

— Алёша, не уходи! Пусть ты не любишь меня, но я же чувствую, твоё тело хочет меня так же, как и моё! Подари мне эту ночь, и я буду твоим самым верным другом! — Она вновь прильнула к нему. — Ты холоден? Я согрею тебя! Вот увидишь — это будет жаркая ночь! Главное ведь не красота. Главное — я умею дарить наслаждение мужчине! Ты не пожалеешь! Со своей постницей-женой тебе никогда не испытать подобного блаженства…

Она попыталась расстегнуть камзол, но Алексей отвёл настойчивые руки и вновь отступил.

— Значит, не Елизавета Петровна позвала меня сюда?

— Нет, конечно. Ради тебя я готова даже лишиться её дружбы! Если Лизет узнает…

— Узнает о чём? — Алексей вновь отступил, не давая ей обнять себя.

— Что не было никакого злодея-предателя… Это я сообщила Ушакову о пиесе…

— Но зачем? — поразился Алексей.

— Чтобы получить тебя! — страстно выдохнула Мавра и потянулась к нему.

Смятение вдруг исчезло, и Алексей почувствовал злость. Безо всякого стеснения окинул её взглядом. Плотная низенькая фигура, напоминавшая формой бочонок, полные короткие ноги, на животе отвисшая складка, словно кожаный фартук мясника. Без помощи корсета груди тоже утратили высоту и соблазнительную пышность, уныло обвисли. А на лице то самое выражение алчного сладострастия, что он видел когда-то у той, первой, навсегда оставшейся укором его жизни. Только это лицо было не божественно прекрасным, а почти безобразным, отчего вожделение на нём вызывало смех и гадливость.

— Благодарю за предложенную честь, сударыня, — холодно проговорил он и брезгливо отстранился. — Вынужден отказаться. Постное мне больше по вкусу, от жирного, простите, изжога.

И не спеша вышел из комнаты.

[1] бокалов

Вернувшись в казарму, Алексей лёг спать. От усталости закрывались глаза, но сон не шёл. Его трясло от ярости — скудоум! Наивный простак! Как легко он попался на удочку, как искусно им манипулировала умелая рука. Вспоминались задушевные разговоры в тишине Мавриной спальни, её «целомудренные» объятия и собственное наивное восхищение тем, как самоотверженно она пожертвовала ради подруги своей репутацией. Мысль о том, что Елизавета тоже стала жертвой интриги, не утешала Алексея, а ярила ещё сильнее.