Из-за Мавры они с Грюнштейном чуть не поубивали друг друга! От осознания, что его провели, обвели вокруг пальца, он чувствовал себя ничтожеством.

Однако сон прогоняло не только уязвлённое самолюбие, с каждым часом нарастала тревога. Неясная, безотчётная, совершенно иррациональная. Отчего-то казалось, что жизнь рушится, уходит из-под ног земля…

Проворочавшись почти до рассвета, Алексей заснул лишь под утро, однако утром ощущение надвигающейся катастрофы не отступило, напротив, сделалось сильнее, ярче, и он вдруг понял, что должен увидеть Лизу. Срочно, сей же день…

Увольнение на два дня Михайлов подписал крайне неохотно и то лишь потому, что Алексей был на хорошем счету, не имел дисциплинарных взысканий и за полтора года лишь раз был в увольнении по собственному почину.

— Не забывайте, что должны вернуться без опозданий. Отсутствие в полку в военное время приравнивается к дезертирству, — хмуро напутствовал Михайлов.

В Петербурге шёл снег с дождём, превращался в грязную кашу под ногами, нехотя таял, претворяя мостовые улиц в жидкую грязь. Но стоило отъехать от столицы вёрст на десять, воздух стал суше, лёгкий мороз превратил дождь в мелкие снежные шарики, твёрдые сухие, как пшено. Ветер гнал их по дороге и казалось, что неровная серая полоса дышит, шевелится…

Вопреки логике при приближении к Торосово тревога не утихала, а ширилась, как надвигавшаяся из-за леса грозовая туча под сильным ветром. И последние три версты Алексей нёсся бешеным галопом.

Лизы в имении не оказалось.

Увидев перед собой Алексея, Элен от ярости сжала кулаки.

— Ты?! Как ты посмел сюда явиться?!

На встревоженном лице зятя отразилось такое изумление, что Элен даже сбилась немного.

— Прости, — ошарашенно пробормотал он. — Я не вовремя? Я к Лизе приехал. Она у вас?

Но Элен уже накрыла новая волна гнева:

— Негодяй! Подлец! Будь проклят тот день, когда она тебя повстречала!

Отступив, Алексей вытаращил глаза.

— Что с тобой? Что ты такое говоришь?

— Зачем ты вернулся тогда?! Лучше бы она считала тебя умершим! Да лучше бы ты и в самом деле умер! Тогда она, по крайней мере, могла бы верить, что ты её любил… Ты же ей всю душу вымотал… Бесчувственный каменный истукан!

Он, наконец, обрёл дар речи:

— Да что случилось? Объясни, наконец! Где Лиза?

— Больше ты её не увидишь! Хватит! Она живая! Сколько можно терзать её!

— Где она?!

— Уехала.

— Куда? Зачем?

— Далеко. Чтобы никогда тебя не видеть! Изменник! Предатель!

Алексей на миг прикрыл глаза, видно, пытался сдержаться.

— Элен, пожалуйста, объясни, что случилось.

— Она просила тебе передать, что ты можешь быть свободен. Совсем. Жить в своё удовольствие, амуриться с разбитными бабёнками…

Наконец, он вышел из себя.

— Что за безумие?! С чего она взяла, что мне нужна свобода? Или… или она разлюбила меня?

— Это ты её разлюбил! Вернее, и не любил никогда! Ты и женился-то на ней только оттого, что она понесла… Ты же благородный! — Элен выплюнула ему в лицо это, последнее слово, как самое страшное из оскорблений. — Не мог оставить обесчещенной соблазнённую девицу… Как ты мог?!

— Да что я мог?! — заорал он. — Объясни, наконец!

— Изменить ей!

Он поперхнулся криком, закашлялся, и Элен впервые в жизни поняла, что выражение «глаза вылезли на лоб» — не фигура речи.

— Я изменил Лизе?!

— Да!

— С чего ты взяла?

— Она видела тебя. Ездила в Петербург, предупредить, что тебе грозит опасность и всё видела!

— Что видела?

— Как ты привёл в отцовский дом полюбовницу и как вы с ней целовались! Голые…

Элен, хоть дала себе слово не показывать своих чувств, не удержалась — заплакала навзрыд. Алексей шагнул к ней и вдруг прижал к себе, уткнувшись в волосы лицом. Она яростно рванулась из его рук, передёрнувшись, словно к ней прикоснулась жаба.

— Еля, — сказал он вдруг очень серьёзно, и Элен взглянула с изумлением — этим именем её называла только Лиза. — Знаю, поверить в такое почти невозможно, но ты всё же поверь. Клянусь тебе жизнью самых дорогих людей: Лизы, Саши и Филиппа — я никогда не изменял ей. Я люблю её, полюбил с первого взгляда и долго себе в том не признавался. Боялся поверить в её любовь, боялся нового предательства. Я запрещал себе думать о ней, держался жёстко и холодно, пытался вырвать из сердца это чувство, как сорный чертополох, но тщетно… Еля, поверь, я очень люблю твою сестру. Умру, если потеряю её. Я стал жертвой интриг любострастной распутницы. Не заигрывал с ней, не флиртовал, не приглашал в отцовский дом, это она вызвала меня туда, прислав записку от лица цесаревны Елизаветы. Когда она сбросила одежду и принялась меня целовать, я оцепенел от изумления и неожиданности… Если бы Лиза не убежала при виде этого отвратительного зрелища, она бы знала, что между мной и той женщиной ничего не было.

Элен смотрела растерянно — обычно спокойное лицо Алексея было бледным до голубизны, глаза подозрительно блестели. Она не знала, верить или нет, но поверить очень… очень хотелось…

— Где она?

— Уехала в подмосковное имение нашей матушки…

— Давно?

— Нынче на рассвете.

— Спасибо.

Алексей быстро поцеловал Элен в щеку и выскочил из комнаты.

Знакомую карету Алексей нагнал лишь на следующее утро за Ижорской слободой. Он скакал всю ночь, трижды менял лошадей, причём в последнем яме, угрожая пистолетом, буквально вырвал коня из рук ямщика, собиравшегося запрячь его в чей-то экипаж. И когда вдали на сером полотне дороги показалось тёмное пятно, Алексей сперва не поверил глазам, боясь, что те выдают мечты за реальность, а приблизившись достаточно, чтобы узнать карету, кучера Софрона и двух мужиков на запятках, вдруг испугался.

Как он объяснит ей, что они оба стали жертвой гадкой интриги? Что сможет явить в доказательство своих слов? А если она не пожелает его слушать? Если прогонит? Если он потерял её навсегда…

От этой мысли Алексей задохнулся, словно горло сжала невидимая жёсткая рука. Он натянул поводья, усталый конь всхрапнул, сбился с ноги и неровно пошёл боком, оскальзываясь на обледенелой обочине. Господи, он даже не думал, что будет говорить ей…

Мужики на запятках уже заметили его, заозирались, и, должно быть, приняв за разбойника, потянули с плеч штуцеры, кучер гикнул, подгоняя лошадей. Карета начала быстро набирать ход. Несколько секунд Алексей смотрел ей вслед, а затем вновь пришпорил коня.

— Стой!

— Не балуйте, ваше благородие! Не то стрелять станем! — отозвался один из мужиков. — Не доводите до греха!

— Я тебе стрельну, шельмец! Шкуру спущу! — рявкнул Алексей. — Стой, я сказал!

Кучер, узнав его, откинулся назад, натягивая вожжи, разогнавшиеся уже кони все порывались бежать дальше. Наконец, карета остановилась.

Соскочив с седла, Алексей бросился к экипажу, рывком распахнул дверцу. Навстречу раздался испуганный детский плач, это на руках Ульяны, Сашиной няньки, плакал его сын. Лиза сидела рядом, очень бледная и очень прямая с застывшим лицом.

— Лиза… — Он умолк, не зная, что сказать дальше.

Бесконечная, как вечность в аду, протекла минута, за ней вторая… Он понимал, что должен что-то говорить, оправдываться, убеждать, даже умолять… Но не мог разлепить губ, лишь с тоской смотрел ей в глаза. И первый раз в жизни ему не было дела до того, как выглядит со стороны и что подумают о нём окружающие.

— Зачем?.. — выдохнула она, опустив голову. — Ты свободен…

— Я НЕ свободен! — закричал он, и Саша вновь зашёлся в истошном рёве. — Мне не нужен никто кроме тебя!

Быстро взглянув на сына и бледную дрожащую няньку, Лиза выпрыгнула наружу. Софрон деликатно отъехал саженей на двадцать вперёд.

— Я видела. — Она не смотрела на него.

— Нет. Ты не видела. Ты слишком рано покинула партер.

Скулы её вспыхнули, в глазах сверкнул гнев.

— Я видела достаточно!