— Нет. Недостаточно.

— Я думала, тебе грозит опасность, думала, это Матвей заманил тебя в тот дом. Хотела спасти тебя… Поднялась наверх, услышала твой голос, заглянула в дверь и… увидела… — Она закрыла руками лицо, плечи задрожали.

— Я знаю, что ты увидела. Но ты видела не всё. Я прогнал её, слышишь?

Но Лиза грустно покачала головой.

— Зачем ты приехал, Алёша? Ты хочешь, чтобы я отказалась верить собственным глазам? Я полагала, у тебя достанет духу сказать мне правду… Уходи, пожалуйста…

Она повернулась в сторону кареты, и Алексей понял, что погиб. Шагнув за ней, он схватил Лизу за плечи, развернул к себе лицом и упал на колени, обняв за бёдра.

— Я люблю тебя… Слышишь? Помнишь тот бал? Твой первый бал. Ты танцевала менуэт с каким-то расфуфыренным павлином. Он скакал вокруг тебя, взбрыкивая ногами, а я смотрел и уже знал, что это Ты. Помнишь, я поцеловал тебя в берёзовой роще? Ты плакала, а я чувствовал, как каждая твоя слезинка прожигает мне сердце, будто «королевская водка»[1] внутренности. И так хотелось высушить губами твои слёзы… Я испугался. Сказал себе, что должен бежать, спасаться, иначе пропаду, растворюсь в тебе без остатка. Но я не смог, меня тянуло к тебе. Я держал себя холодно и отстранённо, а внутри всё дрожало от каждого твоего взгляда. А Купальскую ночь помнишь? Я сходил с ума, грезил о тебе, мечтал, как подхвачу тебя на руки, отнесу в травяную постель и буду целовать, пока не задохнусь от счастья и не умру. Лиза, я помню каждую ночь с тобой, каждый твой вздох, взгляд, стон. Я знаю вкус твоих губ, запах твоих волос. Зачем мне чужая безнравная жеманница? Зачем мне кто-то, когда есть ты? Я не смогу жить без тебя… Я всегда буду только твой…

Слова кончились. Их и так оказалось слишком много. Кто бы мог подумать, что он сможет выговорить этакое вслух… Полгода назад умер бы от стыда, произнося подобные вещи, а теперь было всё равно.

Он смотрел ей в глаза снизу вверх, видел в них своё отражение и бесконечную опасную глубину, словно в стоя́щих друг против друга зеркалах. А всякий знает, если в лунную ночь заглянуть в галерею зеркальных отражений, можно увидеть там призраков, чудовищ и даже собственную душу…

Вздрогнув длинно, всем телом, Лиза положила руки ему на плечи, тронула заросшую щетиной щеку, несмело погладила по волосам, и Алексей обессиленно закрыл глаза и уткнулся лицом в тяжёлую длинную юбку.

[1] Королевская (царская) водка — смесь концентрированных азотной и соляной кислот, взятых в соотношении 1:3 по объёму.

Безрадостное, серое небо над Петербургом всё никак не могло решить, продолжать ли мрачно глядеться в свинцовое зеркало Невы или же разрыдаться настоящим дождём. Пару раз всплакнуло, но не всерьёз, а так, больше для вида.

Проводив Лизу и Сашу в Торосово, Алексей в тот же день вернулся в столицу — увольнение заканчивалось, он должен был явиться в полк. Неповоротливый, как золочёная колымага Ивана Грозного, комплот стараниями Лестока и Грюнштейна постепенно разгонялся. Алексей хоть и слыл в той колеснице спицей далеко не главной, а всё же чувство долга призывало быть в гуще событий. Вот только имевшуюся загвоздку требовалось устранить…

После того как они оба пришли в себя, Лиза рассказала ему про Матвея Громова, свой визит к нему и его угрозы. Слушая сбивчивый рассказ, Алексей изумлялся — как это он всё ещё на свободе? Ведь Громов, оказывается, следил за ним аж с прошлой зимы. Целый год! Так отчего же его по сию пору не арестовали?

Вернувшись в казармы, Алексей обнаружил там одного из дворовых людей с запиской от Лизы и, прочитав послание, едва не заплакал от нежности, благодарности и счастья. Даже оскорблённая до глубины души, несчастная, уверенная, что муж ей изменил, перед отъездом в дальнее имение Лиза сообщила ему о грозящей опасности. Преодолела обиду и боль, и сделала всё, чтобы его спасти. И несклонный к романтическим порывам Алексей, представив, как она писала, глотая слёзы, сделал то, чего не делал ни разу в жизни — поцеловал торопливо начертанные строчки.

На следующий день, едва кончились экзерциции, Алексей отправился на квартиру к фискалу. Хозяина дома не оказалось, и, спрятавшись за сараем, он принялся ждать.

Небо к вечеру внезапно прояснилось, низкий плоский потолок серой парусины вдруг истаял, и над ним явился высокий чёрно-синий купол, усыпанный россыпью льдистых искр. Взошла луна, белая, почти круглая, лишь с правого боку чуть неровная, будто телёнок лизнул.

Громов появился после восьми, сразу, едва смолкли вдали колокола на башне Адмиралтейства. Алексей рассматривал его с интересом — стоптанные сапоги, поношенная епанча, на треуголке никаких галунов, да и на сгибах изрядно потёрта. Жилось, как видно, ему не слишком-то изобильно. Сам он был высок — выше на целую голову, но из-за опущенных ссутуленных плеч казался ниже ростом. Кажется, тощая епанчишка грела плохо — шагал фискал быстро, зябко ёжась и втягивая в плечи голову.

Когда до крыльца флигеля оставалось саженей пять, Алексей вышел навстречу. Громов остановился. Уже совсем стемнело, но полная луна освещала двор не хуже, чем днём.

— Пришёл? — Губы Громова изогнулись в неприятной усмешке. — Долго же тебе пришлось соображать. Таким, как ты, не в комплоты вязаться, а в деревне капусту полоть — самое дело.

— Кажется, мы с вами не столь коротки, чтобы вы говорили мне «ты».

— У нас тем, кто на дыбе висит, «вы» не говорят.

— Я покуда не на дыбе, так что извольте вести себя подобающе.

— Тать и мятежник вежества не стоит. А на дыбу тебя не сегодня-завтра вздёрнут, не сомневайся.

— Кстати, утолите моё любопытство — отчего я всё ещё не на ней, коли вы уж год назад знали, кто я такой? На вашего главного людоеда что-то не похоже… У вас ведь всех без разбору хватают по первому подозрению, виновных, невиновных — какая разница. И расследовать ничего не надобно — пятки поджарить, сам признается. Так с чего ко мне вдруг этакое деликатство?

— Ушаков про твои подвиги не знает. Пока. Я сам тебя выследил.

— Выслужиться хотели, — понимающе усмехнулся Алексей.

— А хоть бы и выслужиться! Тебе чего надо? Зачем пожаловал?

— Как? Вы разве не поняли? — Алексей удивился. — Убить вас, разумеется. Будете драться, как подобает дворянину, или предпочитаете быть заколотым, будто свинья?

Дуэль вышла нарочитым лицемерием. Разве могла жалкая канцелярская крыса хоть как-то противостоять капралу лучшего гвардейского полка? Секунд через двадцать после начала боя шпага Громова с лязгом отлетела в сторону. И едва она коснулась земли, Алексей понял, какую ошибку совершил…

Одно дело убить человека в пылу сражения, и вовсе другое заколоть безоружного, к которому к тому же не испытываешь особой ненависти. А убивать было необходимо. Если бы от Громова зависела лишь собственная его участь, можно было бы затеять переговоры, но на кону судьба Саши и Лизы — ставка несравнимая с жизнью подлого фискала.

Наступая на врага, Алексей припёр его к стене флигеля, и кончик шпаги уткнулся в шею побеждённого. Оставалось сделать одно лишь лёгкое движение кистью, но именно оно-то никак и не давалось. Рука стала каменной, отказываясь шевелиться. Алексей медлил, собираясь с духом.

— Что, капрал, убить человека, это тебе не курёнка зарезать? — просипел Громов и усмехнулся белыми сухими губами. — Помочь тебе? Ты настоящий дворянин, кичишься этим… Но ты гад и мерзавец! Бунтовщик!

— Моего отца арестовали по ложному доносу!

— Да плевать! — Глаза Громова яростно засверкали, на шее вздулись жилы. — Неважно, за дело его арестовали или нет! Речь не о нём, а о тебе… Ты же не думаешь ни о ком, кроме себя! Втянул в крамолу ни в чём не повинных людей, которые теперь из-за тебя головы сложат. Тебе нет дела ни до чего, кроме твоих амбиций! Жаль, не увижу, как ты сдохнешь на Обжорном рынке[2]!

У Алексея потемнело в глазах. Надо было заканчивать этот гадкий спектакль.