— Спасибо за помощь. Теперь убить вас и впрямь будет гораздо проще.

— Уже нет, — раздался сзади незнакомый женский голос, и в затылок Алексею упёрлось что-то холодное и твёрдое. — Не вздумайте дёргаться — застрелю.

[2] Площадь в Санкт-Петербурге, где проводились публичные казни.

— Сударыня, вы играете в шахматы?

Алексей кожей затылка почувствовал, как дрогнул прижатый к голове ствол, должно быть, женщина несколько растерялась.

— Немного. Вы хотите предложить мне партию?

— Замечательно. Значит, не придётся объяснять, что такое «пат».

— Пат? — В голосе за спиной зазвучало недоумение.

— Уходи, Маргарета! — заговорил вдруг Громов. — Мы разберёмся сами!

— Вот только результат этого разбора меня вряд ли обрадует, — фыркнула невидимая собеседница и обратилась к Алексею: — Так к чему шахматные аллегории?

— Мы с вами находимся в ситуации, которая в этой благородной игре называется патовой — ни вы, ни я не можем сделать то, что хотим. Если я убью вашего друга, вы застрелите меня, а мне хотелось бы ещё пожить… Вы тоже не можете меня убить…

— Это ещё почему?

— Потому что моя шпага нацелена вашему другу в сонную жилу, если вы спустите курок, во время судорог агонии рука моя может дёрнуться, повредить кровоток, и тогда господин Громов неминуемо умрёт…

— И что же дальше? Мы так и станем стоять здесь, покуда не превратимся в ледяных болванов? Я не кровожадна, сударь, если вы пообещаете не убивать Матиса, уберу свой штуцер.

— Увы, сударыня, не могу этого обещать. Сам по себе ваш приятель никоим образом меня не интересует, но я должен убить его. Он угрожает жизням моей жены и моего сына.

— Жизни вашей жены не угрожает никто, кроме вас самого! — подал голос Громов, и Алексей с удивлением заметил, что тот теперь говорит ему «вы».

— Это не ваша забота! О моей жене я позабочусь сам!

— Вашими заботами она со дня на день окажется в остроге!

— С вашей помощью, не иначе!

— Стоп! — резко проговорила невидимая дама. — Подобными методами нашего конфликта не разрешить. Уберите шпагу, господин Ладыженский, обещаю, что не выстрелю в вас, если вы не причините ему вреда. И будьте любезны оба пройти в дом.

Жесткий предмет, упиравшийся в затылок, исчез, за спиной послышались отступившие шаги. Чуть поколебавшись, Алексей опустил шпагу. Ему вдруг до рези в груди захотелось жить. Обнимать Лизу, держать на руках сына, играть с Филиппом в шахматы, тренироваться на шпагах с Володей…

Не спуская с противника глаз, он тоже сделал шаг назад, но убирать клинок в ножны не спешил.

Громов остался стоять, где стоял, смотрел он теперь не на Алексея, а куда-то за его спину, очевидно, на даму.

— Идите в дом, господа, — послышался сзади голос, и теперь Алексею почудились в нём жалобные нотки. — Вас обоих, конечно, горячит благородная ненависть, а вот я скоро превращусь в замороженный окорок!

И она шмыгнула носом.

Алексей обернулся. В нескольких шагах сзади стояла пухленькая невысокая женщина, штуцер в её ручках смотрелся настоящей гаубицей. На ней было лишь модное платье с фижмами и широким вырезом, огненно-рыжие кудри, неприкрытые головным убором, растрепались, довольно внушительный по размеру нос покраснел и подозрительно хлюпал, а сама она непроизвольно мелко дрожала.

Ситуация напоминала глупый сон. Вздохнув, Алексей покорился.

— Куда идти, сударыня?

Она жестом указала на стоявший по соседству с флигелем большой дом — дверь заднего крыльца была распахнута, на пороге топталась испуганная служанка в крахмальном чепце и со свечой в руках. Алексей пошёл в дом.

— Ты с ума сошла! Ты же совсем замёрзла! — услышал он шёпот за плечом и краем глаза увидел, как его противник подхватил валявшуюся на ступенях флигеля епанчу, что была сброшена перед поединком, и быстро укутал им даму.

Маргарета рассадила гостей по разные стороны большого обеденного стола, сама расположилась между ними.

На своего противника Матвей старался не смотреть, иначе начинало трясти от унижения и злости. Как легко, точно с жалким калекой, тот разделался с ним! А он сам — мало что гол, хвор, убог, служит в месте, куда благородный человек по собственной воле и зайти-то почтёт за бесчестье — и то не служит, а прозябает, так ещё и шпагу в руках держать толком не умеет… И Маргарета видела его позор… Да не просто видела, ещё и жизнь ему, никчемушному, спасла…

Ух, как же он ненавидел Ладыженского! С какой радостью полюбовался бы, как тот лишится головы. Собственноручно убил бы…

Перепуганная Марта принесла кофий, пока разливала, чашки в дрожащих руках жалобно звякали. Наполнив их, спешно ретировалась. К напитку никто не притронулся, но по комнате разлился пряный кофейный дух. Этот запах, такой уютный, домашний несколько убаюкал метавшихся в душе Матвея демонов.

Он даже нашёл в себе силы искоса взглянуть на врага. Тот сидел, напряжённый, точно натянутая арбалетная тетива, глядел хмуро, исподлобья. Ни злорадства, ни пренебрежения в холодном лице не было. Впрочем, смотрел он на Маргарету, поверженного противника вниманием не жаловал.

— Ну, господа, — Маргарета по очереди взглянула на обоих, — давайте попробуем договориться.

— Боюсь, сие будет нелегко, — подал голос Ладыженский. — Господин Громов угрожает моим близким, и я намерен устранить угрозу любым путём.

— А если Матис даст слово чести, что не сделает ничего, что повредило бы вашей семье, вы согласитесь забыть о его существовании?

Матвей вспыхнул, но возразить не успел.

— Если бы дело касалось лишь моей жизни, я бы удовлетворился подобным обещанием, но женой и ребёнком рисковать не могу… Ваш друг запятнал себя службой в пыточном застенке, и слово «честь» к нему вряд ли применимо…

— Значит, по-вашему, человек, добросовестно исполняющий свой долг, бесчестен? — взорвался Матвей. — Это я подлец? Я, а не вы, который присягал и нарушил присягу?

— Нарушил присягу? — Глаза Ладыженского сузились в две узкие злые бойницы. — А у меня был выбор? По милости вашего ведомства, готового в клочья рвать любого, кто не угодил высокопоставленным мерзавцам, я лишился всего: имени, чести, того немногого, что имел! Вы замучили моего отца, человека благородного, искреннего, прямого, который отродясь ни в каких интригах не участвовал. И теперь смеете вещать о долге и присяге?

— А вы какое право имеете сомневаться в моей чести? Лишь потому, что я служу в Тайной канцелярии? Я служу честно!

— Честно и добросовестно пытаете людей, вся вина которых лишь в том, что они не угодили герцогу Курляндскому и его прихвостням? Достойная служба! По мне, так вы не лучше ватажников, что с кистенём по лесу промышляют!

— Я выполняю свой долг! А вот вы, ввязавшись в комплот против законного императора, из безвинно оклеветанной жертвы превратились в настоящего изменника. Причём хладнодушного и себялюбивого!

— Господа! Господа! — попробовала вмешаться Маргарета, но ни тот, ни другой не обратили на неё внимания.

— Себялюбивого?

— А как иначе назвать то, что вы сделали с моей сестрой?

Впервые за всё время во взгляде Ладыженского мелькнуло живое человеческое чувство — изумление.

— Вашей сестрой?

— Елизавета Кирилловна Тормасова — моя троюродная сестра. И с вашей стороны подло и бесчестно было коверкать ей жизнь! Виновны вы или нет — вы не имели права на ней жениться!

На лице Ладыженского заходили желваки.

— Не имел права жениться, не должен был ввязываться в комплот… По-вашему, единственное, что мне пристало — это пулю себе в лоб пустить?

— Мне нет до вас никакого дела! А вот губить ни в чём неповинную барышню — низость куда большая, чем клятвопреступление! Даже если вы меня убьёте, не сегодня-завтра заговор, в котором вы увязли по самые уши, будет раскрыт, и все ваши друзья и близкие окажутся в застенке. Она первая… Откуда вы только взялись на её голову…