— Я полагал тебя носителем сонмища достоинств, — признался как-то Грюнштейн, когда они под утро возвращались в полковую слободу. — Этаким скучным и правильным до зубной хворобы. Сказал бы кто, что ты закрутишь с Маврушкой, нипочём бы не поверил.

Слова прозвучали шутливо, но в брошенном искоса взгляде Алексею почудилось неодобрение. По обыкновению он промолчал, внутренне радуясь, что рядом нет Владимира. Ему хватало воображения представить реакцию графа на «амурные шалости» с камеристкой цесаревны, тот бы непременно потребовал объяснений, и пришлось бы или выкладывать всё начистоту, нарушив данное Елизавете слово, или придумывать более или менее внятную ложь, рискуя потерять дружбу графа.

Однажды, покидая комнату Мавры, наткнулся на Разумовского.

— Лексей? Ты? Здесь? — Он воззрился растерянно и, помрачнев, закончил: — Не ожидал…

И столько разочарования и горечи было в этом «не ожидал», что Алексей чуть от стыда не умер.

Но неприятнее всего, что доморощенные хитрости не дали никакого результата. Подвергнутые последовательно один за другим провокации трое подозреваемых к Ушакову на доклад не бросились, или, что вероятнее, Алексей этого просто не узнал. Ведь не мог же он следить за ними круглые сутки. Даже если бы у него не было нужды ходить в караулы и по нескольку часов в день упражняться на плацу, было бы очень странно, кабы он принялся всё время крутиться возле служивших в другой роте гвардейцев. Кроме того, если кто и был связан с оплотом политического сыска, вряд ли он отправлялся туда самолично, скорее тайно встречался с кем-то из фискалов или отсылал записку. Одним словом, расследование зашло в тупик.

Как ни ярился Ушаков, расследование гибели Прохора Малютина и шестерых солдат арестной команды толку не дало. Были опрошены все итальянцы, переводчики иностранной коллегии и просто квартировавшие неподалёку от места схватки, но ничего подозрительного так и не обнаружилось. Лишь дворник одного из близлежащих домов видел тем вечером трёх человек, бежавших через дворы в сторону Мойки. Причём двое волокли третьего, который едва держался на ногах, не то ранен был, не то просто пьян. Говорили промеж собой они по-басурмански — это всё, что смог поведать свидетель, но ни сказать, на каком именно языке шёл разговор, ни узнать убегавших в лицо он не мог. Возможно, эти люди и вовсе были ни при чём — в том квартале имелось два кабака, посетители которых на задворках появлялись нередко.

Время шло, чем дальше, тем труднее было признаться в том, что знал и видел, и в конце концов Матвей дал Маргарете убедить себя не вмешиваться.

Следить за Ладыженским теперь вроде как и не было никакой нужды — повышение по службе он получил и без того, однако неожиданное решение Ушакова, назначившего Матвея вместо Прохора Петровича в обход двух других подканцеляристов, что были старше и выслугу имели поболе, изменило отношение сослуживцев к нему на враждебное. Казалось, вся контора только и ждёт, когда он наделает ошибок и будет с позором изгнан. Ибо неча из грязи-то в князи.

Матвей, который и прежде с конторскими особой дружбы не водил, теперь же просто шкурой чувствовал их ненависть и злорадство. Это было обидно, особенно учитывая, что сам он никого не подсиживал и выслужиться за счёт сослуживцев не пытался. Из трёх человек, что по должности могли занять освободившееся место, он был самый молодой. Но из двоих других один регулярно пил запоями и не раз бывал наказан за то батогами, а второго дважды ловили на попытках повлиять на ход следствия за полученную от подследственных мзду.

В общем, обдумав своё положение, Матвей пришёл к выводу, что наблюдение за мятежной цесаревной и её окружением нужно продолжать.

Сказать по правде, он не особо верил, что цесаревна может учинить настоящий заговор — где она была-то целых пятнадцать лет? Ведь ни единой попытки взять власть не сделала. И потом, поглядев на разгул и вакханалию, что царили у той во дворце, послушав Лукерью и прочих дворовых, Матвей преисполнился презрения. Нет, эта баба, охочая до вина и амурных утех, не опасна. И про неё вполне можно было бы забыть, если бы… если бы не Ладыженский.

Кажется, в жизни Матвея не было человека, которого он ненавидел бы так — остро, яростно, до дрожи в пальцах и рези в груди. При взгляде на этого высокомерного господина руки сами сжимались в кулаки и раздувались ноздри. Что Лиза нашла в нём? Надутый гусак! Высокомерный, презорливый, неприятный… Он ведь не любит её! Как этот кусок льда может любить! Она ошиблась! Он заморочил ей голову! Матвей должен освободить её от этого человека…

И он продолжал являться на Смольный двор, сам не вполне понимая, зачем ему это нужно.

Раз в одну из ночей — гулянки у цесаревны бывали до утра, — Матвей увидел, как Ладыженский вышел из гостиной в сопровождении низенькой плотной дамы и за нею следом скрылся в одном из покоев.

Выспросил Лукерью.

— Это подружка государыни цесаревны, Мавра, — фыркнула та. — Бесомыжница[1] знатная! Из тех господ, кто у государыни цесаревны служит, все в её спальню дорожку знают. Да и из гостей многие. Обличьем — страсть господня! А от желающих ей под подол заглянуть отбоя нет. Иной за одну ночь с тремя кавалерами амуриться успевает. Как венгерского хлебнёт, так до любого охоча.

— Что, и Разумовский с нею балуется? — рассеянно спросил Матвей.

— Разумовский не хаживал, чего не знаю, врать не стану. А вот приятель евонный новый, капрал гвардейский, молоденький такой, синеглазый. Хорошенький — страсть! Сама видала, как по углам с потаскухой той обжимался.

[1] бессовестная, бесстыжая

После июньских похождений, что едва не закончились бедой, заговорщики приутихли. Елизавета Петровна вновь пребывала в нерешительности. Шетарди и Нолькен через Лестока требовали территориальных уступок, но давать подобное обещание Елизавета не хотела.

На попытки Лестока склонить её к этому шагу раздражалась.

— Что скажет мой народ, когда увидит, что дочь великого Петра с лёгкостью расточает завоевания отца, тогда как немецкая принцесса Анна не уступила ни пяди русской земли? — крикнула она однажды не сдержавшись. — Если ты неспособен понять таких простых вещей, Арман, как я могу считать тебя своим другом?

И Лестоку пришлось отступиться.

Поняв, что на территориальные уступки Её Высочество вряд ли решится, Нолькен, возвращавшийся в Стокгольм, снизил уровень притязаний, удовлетворившись на первое время обещанием предоставить шведским негоциантам торговые преимущества перед прочими державами. Сверх того, шведскому правительству были обещаны субсидии и ссуды, а также Елизавета обязывалась разорвать все конвенции с Австрийским двором и в дальнейшем заключать союзы лишь с согласия Франции и Швеции.

Теперь, стоя в дворцовых караулах, Алексей часто видел графа Линара в сопровождении любимой фрейлины Великой Княгини. Баронесса выглядела совершенно счастливой. И если бы не памятный разговор в шатре заброшенного сада, Алексей бы ни на миг не усомнился, что перед ним самые нежные возлюбленные.

— Жулька готова на всё, лишь бы услужить своей госпоже, — как-то пренебрежительно отозвалась Елизавета, когда за игрой заговорили о скорой свадьбе Юлианны фон Менгден и Линара. — Лучшей ширмы моя дорогая племянница сыскать и не могла. Истинно собачья преданность!

— При дворе шепчутся, что у графа нынче сразу две любезницы, причём в одной постели. Одним махом двух нимф услаждахом, — усмехнулся Шварц.

— Меня эти приватности не интересуют, — брезгливо поморщилась цесаревна. — Уволь, Карл Иванович.

В начале июля о свадьбе было объявлено официально. Анна Леопольдовна осыпала «влюблённых» подарками и предложила будущему супругу поступить на российскую службу. Граф стал готовиться к отъезду на родину, дабы испросить у своего правительства отставку.

Четвёртого июля Великая Княгиня разрешилась от бремени девочкой к большому разочарованию Остермана и герцога Брауншвейгского. Поговаривали, будто малолетний император слаб здоровьем и рождение ещё одного младенца мужского пола укрепило бы Брауншвейгскую фамилию на престоле.