Он улыбнулся широко и радостно.

— А те люди?

— Разбежались, — усмехнулся незнакомец. — Нам даже палить не пришлось.

— Всё, хватит болтать, — хмуро оборвал его Лесток. — Надобно раны обработать. Ты, матушка, и ты, Алексей Григорич, ступайте-ка отсюда. А ко мне пришлите пару служанок порасторопнее да велите, чтоб воды нагрели поболе.

Утром прибыл Ушаков.

— Ваше высокопревосходительство? Экой гость важный ко мне! — Елизавета присела в нарочито почтительном реверансе. — По службе али просто мимо проезжали?

Она глядела посетителю в глаза и улыбалась самой очаровательной из своих улыбок. По спине же полз неприятный холодок.

— По службе, матушка. Уж не гневайся на старика, что с утра докучаю… — Ушаков широко улыбнулся. — Сами знаете, я пёс цепной, а пёс и ночью, и днём лаять должен, коли вор близко.

— Садитесь со мной кофий пить. — Елизавета сделала приглашающий жест в сторону маленького кофейного столика, где только что накрыли завтрак. — Да и рассказывайте, что за нужда у вас до меня?

— Нужда у меня завсегда одна, ещё со времён батюшки вашего — престол от крамолы оберегать.

Елизавета подождала, покуда горничная разольёт по чашкам кофий, и махнула на неё — поди вон.

— Ну а ко мне зачем?

Ушаков отхлебнул кофий — крошечная чашка из французского сервиза в его здоровенной ручище смотрелась странно, — пожевал губами и прищурился.

— Вечор в моём ведомстве неприятность вышла, — начал он не торопясь, — должны были взять неких крамольников, подозрительных в измене и бунте, да те остры оказались — семерых людей моих до смерти побили, а ещё двоих поранили и скрылись…

— Я в ваших делах ничего не смыслю, — отмахнулась Елизавета. — Ко мне-то зачем пожаловали?

— А затем, матушка, что двое этих подозрительных, похоже, в вашем доме и укрылись.

Сердце неприятно сжалось, но Елизавета изумлённо округлила глаза:

— У меня? Мятежники? Полноте, Андрей Иваныч, у меня вчера и чужих-то не было. С вечера мы с Маврой Егоровной на прогулку ездили. Воротились затемно да сели в «мушку» играть: мы с Маврой да Алексей Григорьевич с господином Шварцем. Играли недолго, часов до двух, а после спать отправились.

— И никакого шума не слыхали?

— Отчего же, слыхали — кучер мой, Антипка, с конюхом Капитоном из-за бабы подрались. Я обоих высечь велела да в подмосковную отправить. Может, люди ваши обознались?

— Сие сумнительно. — Ушаков покачал старомодным алонжевым[1] париком, длинным и курчавым, как руно аргонавтов. — Те двое, сказывают, прибыли на извозчике с заднего крыльца, и когда мои люди попытались их задержать, один принялся шпагой орудовать, а второй сбежал и скрылся в вашем дворе.

Елизавета сделала заинтересованное лицо и чуть склонила голову.

— Через несколько минут на помощь первому выскочила целая ватага и моим людям пришлось ретироваться.

— Ватага заговорщиков? Из моего двора? Вы что-то несусветное сказываете, Андрей Иванович… Должно быть, те крамольники просто сбежали через мой двор, а люди, что их упустили, страшась вашего гнева, враки сии и сочинили.

— Всяко бывает, матушка, — не стал спорить Ушаков, но Елизавете почудился острый взгляд из-под мохнатых бровей. — Своих людей я допрошу и правду вызнаю, не сумлевайтесь… Чтобы мне врать, надобно сущеглупым[2] уродиться… Болваны у меня случаются, а сущеглупых покуда не бывало…

Он шумно отхлебнул из чашки, поморщился.

— Вот вы мне, старику, скажите, Ваше Высочество, что за приятность сию бурду горькую хлебать? Сколько лет уж смолу эту адскую глотаю, а всё не привыкну…

Елизавета улыбалась, молчала, контролируя каждое своё движение — чтобы не мять в руках салфетку, не крутить на блюдце чашечку, не теребить кружева рукавов.

Залпом опрокинув в себя остатки кофе, Ушаков крякнул, словно то была стопка хлебного вина[3], и продолжил:

— Коли людишки мои не врут, те двое сбежать и не могли. Один во всяком случае. Поскольку был ранен не то вовсе убит…

— Не пугайте меня, Андрей Иваныч, я покойников страх как боюсь! — Елизавета схватилась за грудь и поёжилась. — Сей же час велю дом и службы обыскать… Митрофан!

В дверях возник камердинер.

— Позови Алексея Григорьевича! — приказала Елизавета и вновь обернулась к Ушакову. — Прошу вас всё осмотреть вместе с моим управляющим. Я теперь и жить-то тут покойно не смогу, покуда вы все не проверите — вдруг и впрямь в моём доме бунтовщики обретаются или мертвец…

Елизавета вся передёрнулась и совершенно искренне — покойников она и впрямь боялась ужасно.

[1] удлиннённым

[2] Сущеглупый — олигофрен, идиот от рождения.

[3] Хлебное вино — водка.

Данила воротился под утро. Лицо его было серым, а в глазах плескалась такая тоска, что у Алексея защемило в груди. Они с Владимиром тоже не сомкнули глаз, все прислушивались, ждали… Не дождались.

К утру на Алексея навалилась слабость — бессонная ночь, ранение, страх за Филиппа. По телу противными ледяными ручейками пробегал озноб, в голове шумело. Провожая его в полк, Владимир сказал:

— Поеду в Смольный. Надо узнать, воротилась ли цесаревна.

— Не вздумай! — вскинулся Алексей. — Забирай Дилье и езжай в деревню!

Владимир глянул исподлобья:

— Ты за кого меня держишь?! Бросить друзей и драпать? Может, ещё в Смоленск к папеньке отправишь?

— Ежели Елизавету и князя арестовали, в Смольный никак нельзя, сразу в Тайную попадёшь!

— Я никуда не уеду, пока не узнаю, что с Филиппом!

— Хорошо, оставайся здесь, но только не езди в Смольный, бога ради! Жди меня. И Дилье не выпускай. Те двое, что с ним были, все видели, и ему теперь опасность грозит не меньше, чем нам. Если Грюнштейн в полку, он наверняка знает, что случилось. Дождись меня, ладно?

Владимир нехотя кивнул.

Алексей оказался прав, едва он появился на пороге казарменной избы, к нему буквально бросился Грюнштейн.

— Князь жив, — зашептал он торопливой скороговоркой. — Ранен. Не сильно. Лежит во дворце у цесаревны…

Тут он внимательнее взглянул на Алексея и негромко присвистнул:

— Да ты, как погляжу, тоже хорош… Сильно досталось?

Алексей мотнул головой:

— Не слишком.

— Тебе ж сейчас на манёвры идти. Как упражняться-то станешь?

— Не знаю, — поморщился Алексей. Озноб усиливался.

— А граф как?

— Пясть поранена, а так ничего.

— До обеда надо продержаться во что бы то ни стало, — вздохнул Пётр. — Как с манёвров вернётесь, я к тебе братца приведу. Он, правда, аптекарь, а не медикус, но к лекарю тебе нельзя. Их всех уж, верно, упредили, чтоб о всяком ранении в Тайную доносили… Поди, полежи чуток, покуда время ещё есть.

На экзерцициях Алексей держался на одном упрямстве — перед глазами всё плыло, а шпага оттягивала руку так, словно он вдруг взялся фехтовать оглоблей. Ротный, привыкший, что Егупов — первый из фехтовальщиков и один из первых среди стрелков, то и дело бросал на него удивлённые взгляды.

— Что с вами? Вы нездоровы? — спросил он наконец.

— Так точно, господин капитан, — признался Алексей, — приболел.

— Отправляйтесь в полк и покажитесь лекарю, — велел ротный. — В караул нынче не пойдёте.

Кое-как добравшись до казармы, Алексей упал на свою койку и провалился в тяжёлый лихорадочный сон. Узнав, что Филипп жив и в безопасности, он отчего-то совсем обессилел.

Разбудил его Грюнштейн — как и обещал, привёл брата-аптекаря. Тот осмотрел раны, смазал их какими-то подозрительными снадобьями, наложил повязку на ту, что на плече, и ушёл.

Пётр критически оглядел Алексея и покачал головой:

— От караула тебя нынче освободили, но коли ты и завтра не будешь здоров, придётся всё же идти к эскулапу. Я Михайлова знаю, он своих солдат бережёт, не надейся даже, что забудет про тебя. И такая ещё докука: Лесток человека прислал, говорит, Ушаков утром заезжал. Сказывал, супостатов ищет, кои его людей побили. Его, конечно, заверили, что никто ничего не знает, даже по дому провели, да только старого волка не обманешь… Не поверил он. Надобно князя срочно из дворца вывозить… Ты теперь спать ложись, сил набирайся, а вечером, как рота в караул уйдёт, ворочайся к графу. Я, как сменюсь, отправлюсь к Елизавете. Она нынче ассамблею затевает, там много гвардейцев будет, так что я ничьего внимания не привлеку. Часов в девять вы с графом должны дожидаться нас на берегу вблизи Малоохтинской слободы. Всё, удачи нам!