Он чуть выступил вперёд, прикрыв собой друга и яростно нанося удары направо и налево. Было ясно, что жить ему осталось считаные минуты…

В этот момент в переулок, пошатываясь, ввалились несколько гуляк.

— Ого! Да тут баталья! — рассмеялся один.

— Не пойдёт! — рявкнул Алексей. — Вместе так вместе! — И вновь занял позицию плечом к плечу.

— Алёшка! Не дури! — зарычал Владимир, задыхаясь. — Уходи!

— Господа! — послышался вдруг знакомый голос. — Чему я вас учил?! Граф, расслабьте кисть, у вас в руках шпага, а не кочерга! Уважайте благородное оружие!

И на спины нападающих обрушилась лавина ударов. Те, не ожидавшие ничего подобного, в панике заметались между двух огней, попытались перестроиться, но куда там! Симону де Дилье был не страшен и десяток таких, как они!

Через минуту-другую всё было кончено. На земле осталось лежать семь неподвижных тел.

Тяжело дыша, Алексей опустился перед пошатывающимся французом на одно колено. В виски била кровь, язык же словно прилип к пересохшей гортани, не давая произнести ни слова.

— А всё-таки кое-чему я вас научил! — чуть заплетающимся языком проговорил Дилье. — Только вот зачем же я так набрался?..

Пройдя через подворотню, Матвей очутился в тёмном дворе, узком, грязном, загромождённом какими-то сараями и сваленным вдоль стен мусором. Воняло мочой, видно, прохожие часто использовали его, как отхожее место.

Споткнувшись о валявшееся поперёк дороги полено, Матвей зашиб ногу, зашипел, заскакал на второй и едва не упал, глаза различили саженях в двадцати щель между стенами, и он, прихрамывая, пошёл туда. Двигаясь почти ощупью, пробрался в соседний двор, затем в следующий. Остановился, чтобы понять, куда идти дальше и вдруг услышал впереди звон металла.

Сначала даже не понял, что это за звуки, и первой мыслью было удивление, откуда на этих задворках кузня, но уже в следующий момент смысл происходящего дошёл в полной мере. Матвей устремился вперёд, обогнул очередную скособоченную развалюху и очутился в узком проулке, куда выходили чёрные хода домов, стоявших фасадами на одну из близлежащих улиц. Звон приблизился, и Матвей увидел возле самой стены тёмные подвижные тени.

Уже достаточно привыкшие к темноте глаза различили троих людей, которые, прикрывая собой четвёртого, яростно сражались с целой толпой атакующих.

Матвей замер, прижавшись к стене. Разглядеть и, соответственно, понять, что это за люди, не было никакой возможности. Внезапно в рядах дерущихся произошло какое-то движение, и один из наступавших взвыл:

— Уходят! Навались, хлопцы!

Это был голос Прохора Петровича Малютина. Матвей дёрнулся было навстречу, но тут же понял, что ничем помочь начальству не сможет — шпагу он по-прежнему не носил, а в пылу драки да в потёмках наступавшие вполне могли принять его за вражьего пособника и заколоть.

Звон, стук, скрежет, от клинков летели искры. Прохор орал что-то своим людям, за шумом боя слов Матвей не разобрал. Внезапно один из защищавшихся выступил вперёд.

— Уходи, Алёшка! К чему вместе помирать! — крикнул он.

Второй — отчего-то осаждаемых осталось только двое — тоже сделал шаг вперёд.

— Не пойдёт! Вместе так вместе!

Матвей вздрогнул. Этот голос он тоже знал прекрасно. Посреди двора, окружённый, словно волк сворой собак, солдатами яростно бился Ладыженский-Егупов.

Матвей испытал горькое разочарование. Ну вот и конец его честолюбивым планам — Егупова сейчас арестуют и произойдёт это без Матвеева участия…

Откуда в проулке появились трое нетрезвых гуляк, Матвей не заметил — засмотрелся на Егупова. Один со смехом что-то выкрикнул по-французски, двое других попятились.

— Алёшка, не дури! — Приятель Егупова вновь попытался прикрыть собой напарника, и неожиданно едва стоявший на ногах пьянчужка вдруг выхватил шпагу и, что-то крича, бросился к дерущимся.

Дальше произошло совершенно невообразимое: гуляка вихрем налетел сзади на четверых атакующих, Матвей увидел лишь, как блеснул в его руке клинок, несколько точных изящных, как на балу, движений, и все нападавшие оказались неподвижно лежащими на земле.

Когда Ладыженский-Егупов и двое его спутников скрылись в тёмных прогалах между домов, Матвей приблизился к распростёртым на земле телам. Он переходил от одного к другому, вглядываясь в замершие лица и устремлённые в ночное небо глаза. Быков, Туманов, Пыжов, Ярцев… Ещё двое, которых он не знал, верно, из новеньких.

Возле тела Прохора Петровича Матвей опустился на колени. Шпага вошла ему в шею, проткнув насквозь. Чёрная кровь ещё выливалась толчками из разорванного горла, но остановившиеся глаза, блестевшие стеклянным блеском, не мигая смотрели ввысь. Зубы ощерены, сведённые смертной судорогой пальцы все ещё сжимали шпагу…

Звать было совершенно бессмысленно, но Матвей зачем-то прошептал:

— Прохор Петрович… Это я, Громов…

Прохор смотрел в небо. Яростная гримаса постепенно стекала с расслаблявшихся в смерти мышц, делая лицо спокойным. Верно, поэтому говорят «покойник», в смятении подумалось Матвею. Он протянул руку, коснулся ещё тёплого лба дрожащей ладонью и закрыл убитому глаза. А затем встал и, пошатываясь, побрёл прочь.

Филипп очень быстро заплутал в лабиринте узких грязных проходов. Он был здесь всего однажды — сегодня днём, когда вместе с Владимиром осматривал местность. Тогда, выбирая пути к отступлению, они прошли тремя разными маршрутами. И Филиппу казалось, что он хорошо запомнил все эти проулки и подворотни. Однако теперь, несмотря на льющий с неба белёсый свет, всё окрест выглядело по-другому.

Отчего-то на бегу он всё повторял в уме на разные лады слова, сказанные тогда Владимиром: «Плоха та мышь, что одну лазею знает». Мышь… Он и впрямь чувствовал себя мышью, над которой занеслась когтистая кошачья лапа.

Крепко держа Елизавету за руку, он бежал, куда-то поворачивал, попадал в новые дворы и проходы, и, казалось, им не будет конца. Он уже почти отчаялся выбраться из грязного тёмного лабиринта, когда вдруг они, сами того не ожидая, через какую-то щель в заборе выскочили на набережную.

Пробежав по инерции несколько саженей, Филипп остановился. Елизавета с разгону ткнулась ему в спину и пошатнулась, он поддержал её за локоть.

Мимо шли люди, неспешно катили экипажи, а у парапета стояла с корзиной припозднившаяся цветочница.

Филипп взглянул в лицо своей спутнице — Елизавета Петровна была бледна нездоровой, зеленоватой бледностью и дышала, как загнанная лошадь, держась рукой за левый бок. Он огляделся, силясь понять, в каком месте они очутились и где их дожидается карета. Выяснилось, что экипажи, как тот, в котором сидел Данила, так и два запасных, поджидавших в других местах, остались далеко позади.

— Ваше Высочество, — он с трудом перевёл дыхание, сердце бухало, точно набат, — карета осталась сзади. Можно вернуться к ней или же выбираться своим ходом…

— Нет-нет, — нервно пробормотала цесаревна и облизнула пересохшие губы, — только не назад…

Вскоре удалось поймать извозчика. Филипп не рискнул ехать прямо к Смольному дворцу, решив, что будет лучше, если они подойдут к резиденции цесаревны пешком и с заднего крыльца. О том, что согласно плану он должен сопроводить Елизавету туда, где кругами каталась её собственная карета с Маврой Шепелевой и Петром Шуваловым внутри, Филипп даже и не вспомнил.

Доехали быстро. Елизавета порозовела, испуг отпустил, и теперь она благодарно улыбалась своему спутнику:

— Спасибо вам, князь!

Отступивший испуг привёл тревогу. Вымученно пытаясь поддержать светскую беседу, Филипп старался не думать, чем кончилось сражение с фискалами, но мысли рвались назад, в тёмный переулок, где остались Алексей и Владимир. Умом он понимал, что спасти их может разве лишь чудо, но из последних сил гнал прочь разумные мысли. Всё существо корчилось, твердя будто в горячке: «Нет! Нет!»

Возница остановился, получив положенную мзду. Филипп выпрыгнул из колымаги, подал руку, помогая сойти даме. Извозчик укатил, и они остались на дороге. Невдалеке темнел Смольный дворец, до него было саженей сто. Через небольшой пустырь, словно островками поросший какими-то лохматыми кустами, они двинулись в сторону дворца.