— В Смоленск? — Матвей вскинулся.

— Ну да. В канцелярию генерал-губернатора.

— Прохор Петрович, а нельзя ли мне с нашей почтой канцелярской письмо дядьке отослать?

— Отошли. Бумажкой больше, бумажкой меньше — кому какая разница. Их, чай, не на вес возят.

[2] каторжник

Двадцать третьего октября Матвей снова опоздал на службу. С вечера после амурных утех, — сказал бы ему кто ещё полгода назад, что сие времяпрепровождение станет вызывать у него удовольствие, в морду бы дал — долго болтал с Маргаретой. Рассказывал о странном деле Ладыженского.

Буйные рыжие кудри, разметавшиеся по подушке, напомнили Матвею о несовпавшей примете, единственном противоречии, что не позволяло считать Егупова Ладыженским, и он посетовал на это.

— Говоришь, рыжий? — протянула та, задумчиво чертя пальчиком вензеля на его груди. — Есть такой порошок, который персидские женщины запаривают в горячей воде и наносят на волосы и ладони. Он придаёт шевелюре блеск и шелковистость, делает гуще и красивее, а если волосы светлые, окрашивает их в ярко-рыжий цвет…

Маргарета уж давно сладко посапывала, пристроив голову на его плече, а взбудораженный Матвей всё обдумывал историю с разных сторон. Утром служанка разбудила их на час позже обычного. Матвей подозревал, что таким манером вредная Марта пытается выдворить его из спальни своей госпожи. И куда только делась привычка просыпаться на рассвете?

Примчавшись на службу, красный и потный, как заезженная лошадь, Матвей готовился получить очередную головомойку. Однако его опоздания на сей раз никто не заметил. В конторе творилось нечто невообразимое — все тринадцать человек служащих оказались на месте. Но никто не работал — коллеги, сбившись в кучки, вполголоса что-то обсуждали. Быстро пристроив на гвоздь свою епанчу, Матвей подсел к Игнатию Чихачову.

— Что случилось?

— Ночью арестовали около двадцати человек гвардейских офицеров и унтеров. Все колодничьи избы заняли. Ушаков с ночи здесь, а сейчас совещается с князем Трубецким.

— За что их?

Чихачов пожал плечами.

— Уж, верно, не за то, что мух царским указом били… Узнаем.

К вечеру дело уже в общих чертах прояснилось — Пётр Ханыков и Михайла Аргамаков, офицеры Преображенского полка, были возмущены назначением регентом герцога Курляндского. Матвей, как обычно, писал протокол, но, кроме Прохора, на допросе арестованного Ханыкова присутствовали Ушаков и князь Никита Трубецкой. Ханыков, должно быть, был человеком прямым, от слов своих не отпирался. Сообщал прямо:

— За что отца с матерью государевых от правления отрешили? На что нам Курляндский герцог надобен? И без него есть, кому в регентах быть.

Он не отрицал, что собирался поднять свою роту, привести во дворец и арестовать Бирона с Остерманом и Бестужевым. На допросе всплыли новые имена, и в следующие дни арестантов в колодничьих избах прибавилось.

Матвей слушал с волнением, не мелькнёт ли имя Егупова, но про загадочного капрала Ханыков не упоминал.

Получив первое жалование, которое, как водится, выплатили с задержкой почти в два месяца, Алексей, наконец, решился сделать то, что собирался уже давно.

Поздним вечером в последних числах октября он отправился к знакомому дому. Старый отцовский дом стоял покинутым, окна были темны, парадная дверь закрыта наглухо. Поначалу ему даже показалось, что дом пуст. Однако, зайдя с чёрного хода, он заметил сквозь щель между ставнями едва различимый отблеск пламени и постучал в заднюю дверь.

Очень долго никто не открывал. Алексей, дрожавший от волнения и возбуждения, постучал трижды, прежде чем напряжённое ухо уловило далёкие шаркающие шаги, и спустя ещё полминуты лязгнул засов, и на пороге возник старый Аким.

В руке его была сальная свеча в медном подсвечнике, серая заплатанная рубаха до колен подпоясана верёвкой. Подслеповато щурясь, он с тревогой смотрел на Алексея.

— Никак заплутали, ваше благородие?

— Здравствуй, Аким.

— Не взыщите, ваше благородие, не упомню вас, — виновато проговорил старик.

— Ты снова меня не узнал, Акимушка.

Аким охнул, попятился, в сенях что-то загрохотало, он споткнулся и едва не упал.

— Свят… Свят… Свят… — закрестился прямо зажатой в руке свечой. — Кто ты?

— Акимушка, милый, это же я, Алёша.

И Алексей шагнул за ним следом в приоткрытую дверь.

— Да как же… Да что же… — бормотал слуга, еле слышно, продолжая истово креститься и пятиться внутрь. — Я ж любил тебя, как сына… Не тронь меня, батюшка!

И старик повалился без чувств.

Не понимая, что происходит, Алексей подхватил Акима на руки, отнёс в его каморку рядом с кухней и опустил на сундук, служивший старику постелью. Прислушался. В доме стояла тишина. Алексей выскользнул в коридор. Пары минут хватило, чтобы пробежаться по этажам и понять, что кроме старого слуги и его самого в доме никого нет.

Вернувшись в чуланчик Акима, Алексей стал приводить его в чувство. Побрызгал водой, притащил из кухни уксус, натёр старику виски, и тот, наконец, открыв глаза, вновь с ужасом уставился на Алексея.

— Аким, ну что ты? Нешто так и не признал? — Алексей погладил его руку. — Ну, Акимушка, давай же, опамятуйся. Это я, Алёша. Или ты позабыл меня?

Прикосновение произвело на слугу отрезвляющее и животворное действие, он вдруг сел, схватил Алексея за плечи и стал ощупывать их, пытливо вглядываясь в лицо сощуренными блёклыми глазами. Алексей поднял свечу и поднёс к самому лицу.

— Ну? Узнал?

Внезапно Аким вскочил с сундука с удивительной для его лет прытью и бухнулся на колени перед иконой:

— Матушка Пресвятая Богородице! Царица Небесная, спасибо Тебе, Заступница милосердная! Охранила… спасла… защитила…

И из глаз его хлынули слёзы.

Прошло больше часа, прежде чем, путаясь в словах, то и дело переходя к славословию Господа и Богородицы, Аким поведал, как прошлой зимой к нему пришли из Тайной канцелярии, свезли в крепость и показали растерзанное тело, в котором он по родимому пятну признал своего молодого барина.

Дойдя до этого места, Аким вскинулся и вновь недоверчиво взглянул на своего гостя.

— Не осерчай, батюшка… Прости старика… Покажи мне то пятно, не изволь гневаться на дурака.

Алексей рассмеялся и, расстегнув, спустил кюлоты, предъявив Акиму место, из которого произрастали ноги.

Тот вновь бухнулся на колени и принялся класть земные поклоны, истово шепча вперемешку благодарственные молитвы.

Лишь поздней ночью, едва живой от переживаний, Аким довершил свой рассказ.

— И как ты тут, Акимушка?

— Поперву прошлой осенью пришёл сюда барин чиновный, дом осмотрел и велел мне отправляться в деревню, отколь я родом. Оскорбел я, Олешенька, что с насиженного места незнамо куда идти. У меня уж и сродников-то, поди, не осталось. Всю жизнь при барине прожил с юных годов. И служил с ним вместе, и воевал… Куда податься, не знаю. Стал его упрашивать, чтоб не гнал из дому в зиму. Да барин строгой попался, заругался… чтоб, говорит, старый дурак, тебя тут к Покрову уж не было. Только я уходить собрался, как другой барин припожаловал. Сказывал, дом-де в казну отписан, и покуда новых владельцев нет, надлежит мне за ним присматривать. Так и живу… Пару раз господа захаживали, дом смотрели, да никто на него не позарился. Один так прямо и сказал — энту развалюху токмо ломать да на её месте новые хоромы строить…

— А живёшь-то чем?

Аким вздохнул и улыбнулся виновато:

— Да много ли мне, старику, надобно, Олешенька, чтоб пропитаться? Маланья наша стряпкой у купца Зыбина нынче служит. Подкармливает меня. Она баба, конечно, вздорная, но жалостливая…

Ночевать Алексей остался в отцовском доме. Лёжа в своей постели, он долго смотрел на с детства знакомый кусочек неба в прогале соседних крыш и напряжённо думал.

Значит, он похоронен на Смоленском кладбище. И даже плита надгробная с именем и датами лежит на могиле. Что же всё это означает? Фискалы ошиблись и замучили вместо него ни в чём не повинного человека? От этой мысли Алексей вздрогнул и, найдя глазами висевший в углу образ, перекрестился.