У Матвея запылали уши.

Накинув на плечи атласный шлафрок, она схватила со столика колокольчик и позвонила. Дверь открылась почти сразу и вошла давешняя служанка, кажется, она подслушивала в коридоре. Матвей невольно натянул перину до подбородка.

— Подай топфен, маковый пирог и кофе, — велела Маргарета, будто никакого Матвея рядом не было.

Горничная выслушала с постным видом и удалилась, бросив напоследок неодобрительный взгляд в сторону полускрытого ширмой алькова.

— Кажется, я ей не нравлюсь… — пробормотал Матвей, поспешно одеваясь.

— Разумеется, — фыркнула Маргарета. Она сидела возле зеркала, быстро и ловко укладывала волосы в затейливую причёску. — Её приставил ко мне Карл Бирон, мой официальный амант[1]. И Марта почитает себя обязанной блюсти его авантаж.

Ну конечно! Вот откуда ему известна её фамилия. Фрау Феерман — метресса старшего брата Курляндского герцога.

— У вас… то есть у тебя не будет неприятностей? Из-за меня…

— Думаю, нет. Карл не ревнив. Любовница ему вообще не нужна. Такая натура. Ему бы на коня и с саблей в бой. А женщины… Если только в качестве военного трофея в захваченном городе, в дыму, в пыли и хорошо бы, не слезая с лошади. Он бывает у меня раз в месяц, и мне всякий раз приходится ему объяснять, что он не крепость штурмует.

Матвей сидел, не зная, куда девать глаза. Он и не подозревал, что о таких вещах можно говорить, да не в мужской компании, а с дамой.

— Я тебя шокировала? — Она усмехнулась. — Сколько тебе лет?

— Двадцать пять, — соврал Матвей и снова зарделся, будто поповна на смотринах.

— Только не говори, что мне выпала честь похитить твою невинность…

Матвей рассмеялся и, сам себе дивясь, вдруг рассказал ей про Василису. Выслушав, Маргарета покачала головой:

— Беги от этой бабы, покуда она из тебя ярыжку[2] не сделала.

Матвей вздохнул.

— Рад бы, да только куда? Где ещё я смогу снять угол за такие деньги? А если дороже, с голоду околею. У меня жалование сорок рублей в год. Василисе я алтын[3] в неделю плачу, и до службы мне десять минут ходу, а прочие за месяц меньше полтины не берут, и это в слободах, откуда пешком больше часа добираться.

Маргарета задумалась.

— У меня со двора есть флигелёк, в нём прежде дворник жил, покуда нынешней весной по пьянке в канале не утоп. Если хочешь, можешь поселиться там. Платить будешь гривенник в месяц, но тебе придётся помогать мне по хозяйству — где снег почистить, где починить чего-нибудь. Мужские руки часто нужны бывают. Прочие же услуги, — она усмехнулась, — по обоюдному желанию.

[1] любовник

[2] пьяницу

[3] три копейки

Под вечер к Алексею подошёл дневальный.

— Господин Егупов, — отрапортовал он, — там вас посыльный дожидается.

Выйдя из казармы, Алексей обнаружил во дворе едва живого от усталости Данилу с посланием от князя.

«Началось. Если можешь, приезжай» — было написано в письме.

И сердце у Алексея ухнуло вниз.

Выпросив у ротного увольнение на три дня, Алексей помчался в Торосово.

Он скакал по унылому осеннему лесу, отчего-то в этот год растерявшему почти всю свою листву уже к середине сентября и оттого глядевшему особенно тоскливо, и испытывал странное déjà vu.

Всё это уже было год назад: он тоже нёсся по зимней дороге мимо мелькавших на обочине верстовых столбов и боялся опоздать. Только тогда он мог спасти Лизу, а теперь от него ничего не зависело…

— Господи! — шептал Алексей, понукая коня. — Помоги ей! Сбереги её! Что стоит тебе, Всемогущему и Всесильному, совершить это маленькое чудо?! Тебе, исцелявшему прокажённых, расслабленных и слепых, тебе, воскресившему Лазаря! Пожалуйста, не дай ей умереть, и для меня это будет величайшим чудом, нисколько не меньшим, чем все Евангельские чудеса!

В Торосово он прискакал поздно ночью, едва держась от усталости в седле. Заслышавший топот копыт князь, встретил его на крыльце.

На Филиппе не было лица, и у Алексея внутри всё сжалось.

— Что? — Губы шевелиться не желали, и получилось безгласное сипение.

Филипп покачал головой:

— Пока ничего, Алёш… Но это просто ужас какой-то, — проговорил он жалобно. — Уж больше суток прошло… Неужто это всегда так… мучительно.

— Где она?

— Наверху, в своей комнате. С ней Пётр Матвеевич, Элен и бабка повивальная из уезда. Пойдём, посидим в библиотеке…

— Я хочу её видеть! — Алексей двинулся было наверх, но на лестнице его перехватил бежавший вниз Либерцев и моментально выдворил вспять.

— Нечего вам там делать, сударь, — сказал он сердито. — Не до вас ей.

— Скажите хотя бы, как она? — умоляюще проговорил Алексей.

— Всё идёт своим порядком, — буркнул Пётр Матвеевич и быстро ушёл в сторону кухни. — Манефа! — Послышался издали его голос. — Вода готова?

— Пойдём, — Филипп потянул замершего, как соляной столб, Алексея за собой, — выпьем чего-нибудь…

Сверху послышался крик, исполненный такого мучительного страдания, что оба, и князь, и Алексей, побледнели, как гипсовые истуканы. Алексей покачнулся.

— Идём! — Филипп почти силком поволок его по коридору. Алексей слабо понимал, куда они идут, и всё порывался остановиться.

Через полчаса, выпив на двоих три бутылки вина, они сидели в библиотеке. Библиотека располагалась в противоположном крыле, и криков Лизы здесь слышно не было.

Выпитое вино ударило отчего-то не в голову, а в ноги, и Алексей, попытавшись в очередной раз встать, не смог этого сделать. Странным манером спиртное подействовало не то чтобы успокаивающе… нет… Но он проникся полным фатализмом приходящего и весь погрузился в ожидание, в какое-то внутреннее безмолвное упование без слов и даже без мыслей.

— Расскажи, как ты там? — предложил Филипп, чувствуя его состояние и стараясь отвлечь разговором.

— Как положено, — слегка усмехнулся Алексей, — казармы, экзерциции, парады, караулы.

— Что твой комплот?

— Топчется на месте. — Алексей безнадёжно махнул рукой. — Елизавета боится, Лесток то разворачивает бурную деятельность, то впадает в апатию. При этом он ещё то принимается болтать на каждом углу о скором восшествии Елизаветы на престол, то начинает хорониться собственной тени и погружается в какое-то безумное маскирование. Шетарди смотрит свысока, но в то же время норовит загрести весь жар чужими руками, а сам сквалыжничает и осторожничает.

— А как во всём этом участвуешь ты?

— Да, в общем-то, почти никак. Лесток пару раз отправлял меня с письмами к Шетарди и Нолькену, а ещё намекал, что неплохо бы начать в полку агитацию среди солдат за Елизавету Петровну. Но прежде чем я успел придумать, как подступиться к делу, он уж перепугался до коликов в животе и велел ничего покуда не предпринимать.

Дверь в кабинет открылась неожиданно, точно сама собой, и оба, и Алексей, и Филипп, вздрогнув, обернулись.

Вошёл Либерцев. Лицо у него осунулось, под глазами темнели круги, и морщины, казалось, проступили резче, но, несмотря на это, он весь лучился счастьем.

— Поздравляю, Алексей Фёдорович, — утомлённое лицо Петра Матвеевича осветила улыбка, — у вас родился сын!

Жизнь во флигеле у Маргареты пошла Матвею на благо. Хотя до службы добираться приходилось несколько дольше, чем от купчихиного дома, это сторицей окупалось спокойной жизнью, которую он теперь вёл. И голова за прошедшие недели не болела ни разу.

Матвей сразу взял на себя всю мужскую работу по дому, от чистки дымоходов до починки мебели и разгрузки тяжеленных тюков с тканями, и когда пришла пора вносить квартирную плату, Маргарета денег с него не взяла, а, напротив, выплатила небольшое жалование.

— Дворник обходился мне дороже, — сказала она, когда Матвей стал отказываться. — Этот прохвост пил, как африканский верблюд дромедар, дважды пропивал лопату и всё норовил почистить лишь парадное крыльцо, а чёрное оставить в сугробах.